говоришь?
– Ну, все что-то ходит, с кем-то говорит, все хлебушек кому-то крошит.
– А ей дурного пожелал кто, может?
– Не знаю, но она у нас очень тихая, ни с кем ведь не ссорилась.
– А кого она кормит-то?
– Да не знаю, ничего толком не говорит, все ей мерещится кто-то, вот недавно взяла карточки все, где наши бабушки да дедушки покойные были, расставила их за столом и посуду перед ними накрыла, под самую ночь почти что…
– Эвона как.
– Да… А потом кто-то ночью шумел все… И подвал открыл.
Баба Шура явно удивилась услышанному, она еще сильнее впилась в нас взглядом, тело ее едва заметно вздрагивало. Впечатление, что она чем-то тяжело больна, лишь усилилось. И все же, голос ее оставался таким же волевым. А теперь к нему, помимо всего прочего, добавились и нотки едва заметного волнения.
– А ты скажи вот мне, не умирал ли кто у вас поблизости-то или с родни?
– Да ну, не дай бог, все живы-здоровы, разве что в деревне умер один.
– А деревня-то ваша ведь за Машково стоит, так?
– Да…
– Ясно, а тот, кто умер-то, не с заболотских ли… Не с Осиново будет?
– Нет, это все наш, да он молодой был, напился в лесу, да ведь это же было уже после того, как мама вернулась.
– Откудова?
– Ой, да я же не с того начала, не так! Она ж у нас в лесу заблудилась, по самую неделю рабочую искали ее, не могли найти.
– В лесу заблудилась?
– Да, искали-искали – никак, а потом, когда нашлась, тут все и началось, не то что-то говорить стала.
– Что же это – не то?
– Да все говорит, у каких-то там была, все у них, говорит, а у кого – у них, сказать не может, все говорит, у них, там и поили ее, и кормили, и на тройке довезли.
Веки старушки начали подергиваться, пальцы, которыми она сжимала клюку, задрожали, но она при этом ни разу даже не моргнула. Если поначалу я еще удивился ее вопросу про осиновских и даже хотел ее аккуратно о чем-нибудь расспросить, то теперь это желание окончательно пропало. От ее взгляда становилось дурно, но я все же успел разглядеть, что один ее глаз был словно стеклянным и совсем не шевелился в отличие от второго, похожего на лампочку под высоким напряжением, что вот-вот взорвется. Старушка перевела взгляд обратно на тетю Таню, и ее рот широко открылся, словно она хотела зевнуть, но тут из ее пустого беззубого рта полились какие-то странные звуки.
– А… А… Ох… А-а-а… А-а-а… А… А-а… Вот как, значит. А как же она вернулась-то… от них… А?
– Дак как… А мы к одной бабушке тоже ходили, она нам записку дала… Сестричка моя пошла в лес, прочитала, и там так дурно потом было, плохо, мы к этой бабушке больше не ходим… Страшно очень.
– Это кто ж ее смог обратно-то? Кто… Какая бабушка-то?
– Да Воробьихой ее зовут, баба Дуня.
– А она с осиновских?
– Нет, но она замуж вышла по молодости, а потом, говорят, там жила, я-то не знаю, я ее уже только старой помню, когда она у нас в деревне жила.
– Во… О… Вот как… Ясно… А я думала… Все уже… А они тут еще… Черти…
– Что нам делать-то, баба Шура? Вы скажите, мы в долгу ведь не останемся.
– Нет! Нет! Ничего не надо! Нет! Я вам не помощница тут!
– Как?
– Нет, не смей, не помогу я тебе.
– А что же делать-то?
– И матушку твою заберут, хоть и вернули. Заберут, иначе не бывает.
– Да что же вы такое говорите, страшно, как нам быть-то?
– Вот что, я так скажу, матушку твою заберут, и не ходи, и не спрашивай – никто не поможет, а вам еще помогу.
– Да что ж делать-то теперь?
– Вот что, я тебе связочку дам, веничек, ты в баню когда матушку водить будешь, перед этим травку пожги ту, а еще дома…
– Дома?
– Слушай внимательно… Дома жги, когда страшное будет делаться… И еще… А… Ты… В дом их… Не пускай. Двери никому ночью не отворяйте, слышишь? Никому: ни соседям, никому, кто бы ни пришел… А… А свои все дома пускай будут, целее станет. И… Двери не отворяйте, и окна, и печку, и везде, где лазейка или дыра какая есть. Там травку пожги… Поводи, помолись, но не впускай. Ни по что не впускай! А матушку твою заберут, вот когда заберут ее и омывать ее станете, у нее на ноге левой пальчики буду связаны, не вздумай трогать, так пусть и будет. Главное, как уйдет она, вы все закройте, все закройте, все окна, печки, зеркала все, ничего не открывайте, только одну дверь входную, пока в последний путь не понесете. А как понесете, так и дверь захлопните и не отворяйте, пока одни домой не воротитесь, так…
– Да ты что же такое говоришь, баба Шура?!
– Стой… А… Я сейчас, пучочек тебе принесу.
С этими словами она оставила нас одних у крыльца и удалилась к себе. Мы стояли и слушали, как поскрипывают ступени ее крыльца. Я старался не думать о том, что услышал. Впервые я не пытался с жадностью впитать все новое и невероятное, а наоборот, отдал бы многое, чтобы забыть слова бабы Шуры и не услышать такого больше никогда.
Глава 27. Семик и мешок рыбы
Мы плыли по реке назад, против течения. Дядя Витя теперь заметно уставал. Его дыхание сбивалось, и он периодически подгребал поближе к берегу, где течение было не таким сильным. Все молчали. Мы с тетей Таней были под грузом услышанного, а наш проводник, поняв, что нам сказали что-то нехорошее, тактично молчал и не лез с расспросами. Из моей головы не шли мысли: «Что значит – заберут? Кто-то придет в действительности к нам домой и утащит ее? Или она умрет?» Ведь про смерть людей тоже нередко говорили – «забрали». Может, все-таки глупости? Колдуньи, знахарки… Да и вообще, если даже глупости, что за напасть такая – «они» да «они». Кто – они? Привидения из леса? Тогда что-то не сходится: почему эти привидения в одних местах есть, а в других нет? Почему иной раз там ходят и грибы собирают, а тут происходит что-то неладное? В этом не было никакой закономерности.
Между тем неприятное ощущение нарастало, всюду мерещилось неладное. Даже теперь, когда мы просто плыли по той же
