творчества, хотя большинство из них, увы, как под копирку или где-то «сплагиачены». Мало кто из них хочет или может думать о предмете по-настоящему самостоятельно.
Закончив, кладу телефон на стол, чтобы перевести свой тоскливый взгляд в иллюминатор.
— Все окей? — интересуется Алекс.
— Ага, — холодно киваю, — благодарю. Есть ли здесь журналы, газеты, может быть, чтобы как-то убить время?
— А не хочешь просто пообщаться?
— Нет, извини, — встаю. Сидеть здесь все семь часов под проницательным взглядом этих синих глаз, было бы то ещё испытание! Я верю Кате и не хочу ничего уточнять у него, зачем? Это только накалит обстановку, — мы вроде поболтали уже. Что-то голова разболелась, я лучше пойду, посплю, хорошо? Мне ведь можно воспользоваться спальней?
Я прямо вижу, как он бледнеет. Но не может же отказать? Пусть сам себя развлекает. Или позвонит жене. Не дожидаясь его разрешения, просто иду в спальню, задвигая за собой дверку, которая здесь как в купе поезда.
Неслышно ступая, прохожу внутрь и снимаю туфли. Ворс светлого напольного покрытия очень мягкий, бархатистый на ощупь. Ступни моих ног утопают в нем. Медленно сажусь на кровать, осматриваясь, прислушиваясь к тихому гулу работающих в самолёте двигателей. А здесь так спокойно, даже сонно. Симпатичная обстановка. Перепады давления в небе только склоняют ко сну. Впрочем, засну ли?
Дверь открывается. Алекс! Подпрыгиваю от неожиданности.
— Знал, что ты не спишь, — нагло заходит ко мне.
— Что-то я не припоминаю, чтобы слышала стук в дверь, — произношу осторожно, во все глаза на него глядя. Усаживается рядом на кровать.
— Ну и что, если бы и слышала?
Пытаюсь встать, но он хватает меня за запястье, цепко. Одним ловким броском-движением. Как кобра!
— Ты охренел? — не стесняюсь в выражениях, пытаясь высвободить руку из захвата. Он вдруг отпускает.
— Присядь, не беги. Скажи лучше, что произошло, — в тусклом свете иллюминатора вижу горящий, пристальный взгляд Алекса, от которого непроизвольно бросает в дрожь. А светильники-то здесь я не включила. Зря.
— Где произошло? — кручу головой в поисках выключателей.
— В твоём телефоне.
Закатываю глаза, вздохнув.
— Послушай, Алекс. Ты меня притомил своими шпионскими страстями! Всюду заговоры мерещатся? Да все нормально. Выйди и закрой, пожалуйста, дверь. Я просто хочу отдохнуть!
— Если не скажешь, то я тоже ничего не буду говорить тебе, — произносит отрывисто, со жгучей обидой. Смотрю на него в изумлении — неужели он способен на такие эмоции? — и использую вслепую, ясно?
— Да мне все равно, — пожимаю плечами, — и знаешь что? Иди-ка ты, занимайся своими делами.
Я прямо вижу, как воинственно раздуваются его ноздри, и чувствую, как медленно Алекс выдыхает. Но, смиренно опустив глаза, меняет свой привычный командный тон на просительный:
— Жень, ну пожалуйста! Это что, так сложно? Я же видел, как ты поменялась в лице.
Смотрю на него с улыбочкой, раздираемая сомнениями.
— Все просто, у меня неприятности по работе! Но спасибо, что беспокоишься, — отвечаю уже доброжелательно. Я интересно устроена — если человек обращается ко мне вежливо, с уважением, то я никогда не смогу говорить с ним грубо, даже если ситуация конфликтная, — я же не смогу выйти на работу вовремя. Ну, ты помнишь!
— Я что, похож на придурка? — спрашивает жестко, насмешливо.
— Нет, — отвечаю вполне искренне. И снова вздыхаю, — вот на кого угодно, только не на придурка, конечно. Хотя, это твое дело, верить мне или нет! Я устала, извини. Выйди, пожалуйста, и оставь меня одну.
Он в одно движение поднимается из положения полулёжа. Ух и форма! Лёгкий, поджарый — в Алексе очень хорошо чувствуется скрытая сила. Невольно засматриваюсь. Однако вовремя одергиваю себя, и неторопливо укладываюсь на подушки, накинув на ноги покрывало.
Боковым зрением подмечаю, что Алекс стоит, не двигаясь. Я чувствую это, даже не видя его. С притворным равнодушием рассматриваю ободок иллюминатора. Нет, я не задам этот вопрос, ни за что на свете! Что значат слова? Разве его поступки не сказали мне главного?
— Я уйду, если, — он говорит странно. Глухим, сбитым голосом — как будто ему тяжело даётся каждое слово. Поворачиваю к нему голову. Алекс выглядит побледневшим, даже осунувшимся, словно от переживаний! Он что, переживает? — ответишь честно. Почему ты бросила меня тогда, не сказав даже последнего «прощай»? Я не заслужил?
В страшном волнении, поднимаюсь. Ноги не хотят слушаться, но я все же делаю два шажочка по направлению к Алексу. Он по-прежнему стоит, недвижимый.
В этот момент, наверное, впервые за все время нашего «второго» знакомства, с нас слетают все маски. И снова мы близкие люди, которые могут разговаривать обо всем, о самом сокровенном. Мы люди, судьбы которых покалечила расставанием сама жизнь.
— Я не бросала тебя! — произношу порывисто, отчаянно, — это отец приехал забрать меня, прямо в общагу, неожиданно! Помнишь, я как-то рассказывала, что с ним все сложно? Хотя вряд ли ты помнишь. Так вот, знай, он был деспотом, который мог вот так запросто приехать, взять за шкирку как котёнка и увезти… Без моего согласия, заставить. Ему постоянно докладывали из колледжа, что я пропускаю занятия, связалась не с той компанией..
Останавливаюсь, чтобы вдохнуть воздуха в легкие. И понимаю, что мои глаза заволакивает пелена слез, а я-то думала, что все уже выплакала. Тогда.
— Алекс, он увез меня примерно за полчаса, едва я собрала вещи! Мы даже не заходили в учительскую, — продолжаю, подойдя к нему совсем близко. Он просто смотрит на меня, потрясённый моим рассказом, — папа выбросил мой телефон. Почти сразу! Я ничего не успела, не помнила твой номер. Только написала записку, но она, как видно, не дошла до тебя.
Беру его за руки, заставляя посмотреть мне в глаза, но Алекс отрицательно мотает головой. В эту секунду у меня даже сердце сжимается от жалости к нему.
— Нет, Женя! Я не могу в это поверить. Не могу понять.
— Не можешь понять?
— Да. Как тебя можно было просто увести?! Так не бывает. Зачем ты врешь мне? — в его взгляде полыхает глубокая затаённая боль и разгорается настолько адское пламя, что я пугаюсь, отступая от него. Отнимаю свои руки.
— Я не вру! Не смей так говорить, Алекс. Я была слаба, да! Я была дурочкой. Отец бил меня.
Он садится на кровать и закрывает лицо руками. А я сажусь прямо на пол, у его ног. Кладу руки на его колени, продолжая сбивчиво объяснять ему:
— Ты мужчина, тебе сложно понять это, я знаю, — перехожу на шёпот, присаживаясь рядом и обнимая его. Тихонько укачивая в своих руках, как ребёнка, — тебе кажется, что это так просто —
