любопытного и приличествующего застольному разговору в порядочном обществе.
– М-да, пожалуй, вы правы. Но что же нам тогда делать? Уильям мямлит, вы молчите.
Право слово, ещё немного, и я сочту нашу беседу принуждённой.
– Почему бы тогда вам самому не внести в неё оживление? – сказала Лусиана, внезапно
садясь ровнее – если возможно было сесть ровнее, и так сидя со спиной, своей прямотой и
твёрдостью могущей поспорить с храмовыми колоннами.
– Помилуйте, дорогая, разве я и так не стараюсь?
– Нет, монсир, сейчас вы не стараетесь, вы глумитесь. Меня, впрочем, поддеваете лишь
слегка и почти наверное ненамеренно. Но сира Уильяма вы, я вижу, отчего-то решили
поизводить. Лишь потому, что он оказался за столом без вашего ведома? Или есть другая
причина, о которой я не осведомлена?
– Видите, Уильям, – сказал Риверте, промокая рот салфеткой и пряча за ней усмешку. – А
мы ведь ещё даже не женаты.
– Не вижу никаких оснований для вас не передумать, монсир, – резко сказала Лусиана
Далнэ, и Риверте, взглянув на неё, ответил с внезапной холодностью:
– А вот сейчас вы кривите душой, графиня, и, смею заверить, после только что
произнесённой вами тирады в защиту Уильяма это совершенно вас не красит.
Лусиана вспыхнула – что выражалось в слабой розовой тени, на миг окрасившей её
бледные щёки, – и села ещё ровнее. Её длинные пальцы, почти ничем не украшенные,
кроме всё той же родовой печатки, сжали вилку и нож чуть крепче, и Уилл внезапно
понял, что она, эта холодная, невозмутимая и сдержанная женщина, с удовольствием
всадила бы сейчас то и другое в холёную ладонь своего будущего супруга, небрежно
лежащую на столе рядом с тарелкой.
Уилл, должно быть, смотрел на неё в потрясении слишком явном, потому что графиня
почувствовала его взгляд и быстро взглянула на него, а потом опять на Риверте. Её руки,
плечи и лицо расслабились, и улыбка, которую она подарила графу, вновь стала любезной
и сдержанной, как всегда.
– О, – проговорила она. – Так сир Уильям, я запоздало это вижу, не осведомлён
относительно природы нашего с вами грядущего брака. Это такое досадное упущение, сир
Риверте. Ведь сир Норан – ваш летописец, не так ли? Кто, как не он, должен знать всю
истинную сущность ваших деяний, дабы судить вас с полным и совершенным
беспристрастием?
Если в начале она говорила ровно, то под конец в её словах сквозила уже неприкрытая
насмешка – к удивлению Уилла, довольно горькая. Риверте смотрел на неё, улыбаясь
уголками губ, с открытым и, казалось бы, искренним восхищением, и лишь Уилл,
знавший его много лет, смог уловить за этим глубоко запрятанное холодное внимание.
Так Фернан Риверте смотрел на Рашана Индраса, и так он смотрел на короля Рикардо – на
людей, бывших одновременно его добрыми друзьями и опасными противниками.
– Увы, – проговорил Риверте, подпирая ладонью подбородок. – Боюсь, не в моих силах
изложить эту историю с беспристрастием, а уж тем более совершенным и полным. Я ведь
немедленно начну, как вы говорите, глумиться – вы меня знаете. Может, расскажете сами?
Она метнула в него взгляд, невероятно похожий на тот, который сам он метнул в Уилла,
входя в столовую. И хотя, конечно, этим она не смогла сразить его так, как сам Риверте
сразил Уилла – но всё же Уилл заметил, как плечи графа слегка напряглись под этим
взглядом, и тут же вновь расслабленно опали.
– Что ж. Хорошо, – Лусиана Далнэ отложила приборы и вновь сложила руки поверх
коленей. – Слушайте, сир Уильям, и примите во внимание, когда возьмётесь за ваши
хроники. Месяц назад я получила из Сианы письмо, подписанное самим императором.
Дивная честь для дома Далнэ – памятуя о том, что за четыре года, прошедшие со дня
гибели моего супруга в руванской кампании, его величество ни разу не вспоминал о
вдове, оставшейся без средств к существованию. В письме значилось, что мне надлежит
немедленно оставить моё поместье и явиться в столицу, чтобы сочетаться браком с сиром
Фернаном Риверте.
Она остановилась и отвесила внимательно слушавшему её графу лёгкий поклон, то ли
насмешливый, то ли откровенно оскорбительный. Тот серьёзно кивнул в ответ и сказал:
– Прошу вас, продолжайте.
– В случае моего неповиновения, – сказала Лусиана, вновь обращаясь к Уиллу, – меня
угрожали лишить даже того скудного содержания, что осталось мне от геройски павшего
мужа. В случае же согласия его величество милостиво обещал, что рассмотрит прошение
касательно моей дочери Мадлены. Прошение, уже четыре года пылящееся на рабочем
столе его величества.
– Вашей дочери? – невольно вырвалось у Уилла. – Той самой, которая в монастыре?
– Да. Той самой, – сухо сказала графиня. – Отдать её в послушницы было волей моего
мужа. Я не смогла противиться решению сира Далнэ, я… я смирилась с ним. Однако после
того, как вместе с моим супругом в руванском кампании отдали свои жизни оба моих
сына, я решила, что, как супруга и мать, выстрадала достаточно, чтобы сохранить хотя бы
одно своё дитя. Я писала его величеству прошения о том, чтобы Мадлене позволили
покинуть монастырь, пока она ещё не успела принять постриг. Но его величество не счёл
нужным откликнуться на мою просьбу – до недавнего дня, когда это стало ценой моего
брака с сиром Риверте.
Она умолкла. Теперь в её позе, твёрдой, негнущейся, исполненной ледяного достоинства
Уиллу виделось что-то обвиняющее, скорбное, и такое гордое, что он невольно
восхитился этой женщиной. Она была не волчицей, как он сперва решил – она сама была
жертвой, и лишь гордость не позволяла ей вести себя, как положено жертве. Она была из
той породы живых существ, что, пойманная в капкан и посаженная в клетку, всё равно
продолжает скалить зубы и рычать на загонщика. От неё веяло силой – такой силой, что
даже граф Риверте не мог её не замечать.
– Это… ужасно, – сказал Уилл. – Вашу дочь, по сути, держат в заложницах, чтобы
принудить вас к нежеланному браку. Это… это отвратительно, сударыня. Я сочувствую
вам.
– Сире Лусиане не нужно ваше сочувствие. Она выше этого, – выпрямляясь, сказал
Риверте. Он глянул на свою каменнолицую суженую, потом – на Уилла, и Уилл с
изумлением понял, что граф искренне забавляется, наблюдая за ними обоими. – А вот
кому вы могли бы вполне посочувствовать, Уильям, так это мне. Я ведь тоже не от
хорошей жизни ввязался в эту авантюру. Король приказал мне жениться, а при нынешнем
выборе невест в столице… ну, впрочем, вы сами всё знаете. Мы с сирой Лусианой
виделись когда-то, – он бросил ей странный взгляд, и она ответила на него столь же
странным, словно было между ними что-то, чего они оба не договаривали. – Это было
довольно давно, её супруг и сыновья ещё были живы. Признаюсь, я не сразу вспомнил о
ней – её милость не из тех, кто любит выставлять себя напоказ, а я, как вы знаете, человек
суетный, и быстро забываю тех, кто не мельтешит всё время у меня перед глазами. Я
предпочитаю жить настоящим и будущим, а не прошлым.
«Неправда. Вы лжёте ей в глаза, и лжёте мне, ведь я-то вас знаю», – подумал Уилл, но
ничего не сказал, а Риверте продолжал, обращаясь то ли к нему, то ли к Лусиане, то ли к
обоим разом:
– И когда его величеству надоело наблюдать мои муки выбора, он был столь любезен, что
поставил меня перед фактом: вот мне Лусиана Далнэ и всё тут, либо сделка отменяется.
– Сделка? – повторил Уилл.
– Сделка. В ближайшее время начнётся реализация моего плана по внедрению войск в
Аленсию. Как только закончится наш медовый месяц, – резко сказал Риверте и откинулся
на спинку стула.
Наступило молчание, но совсем не то, что установилось в начале этого странного ужина.
