Сначала Патриция заглянула к Маркусу. Он лежал лицом вниз на сине-красно-белом ковре с эмблемой «Нью-Йорк рейнджерс» рядом с кроватью в виде саней. Включенная электронная игра соседствовала с его вытянутой рукой. Вымотался. И конечно же, придется дорого заплатить за столь долгий дневной сон. Когда теперь удастся угомонить этого бандита?.. Но, опять же, это уже вахта Марка.
Патриция пошла по коридору, недоумевая и хмурясь при виде комков черной земли на ковровой дорожке, – ох уж этот маленький демон! Она остановилась у закрытой двери, с ручки на ленточке свешивалась шелковая подушечка в виде сердца с надписью: «Ш-Ш-Ш! АНГЕЛ СПИТ!» Патриция открыла дверь, вошла в полутемную теплую детскую и вздрогнула, увидев силуэт взрослого человека, раскачивающегося в кресле-качалке у детской кроватки. Это была женщина, и в руках она держала маленький сверток.
Незнакомка качала ее Жаклин! Но в теплой комнате, устланной толстым ковром, при мягком приглушенном свете в этом не усматривалось ничего предосудительного.
– Кто?..
Патриция приблизилась еще на шаг.
– Джоан? Джоан… это ты? – Она подошла ближе. – Как ты?.. Ты прошла через гараж?
Джоан – это действительно была она – перестала раскачиваться и встала. Лампа с розовым абажуром находилась у нее за спиной, так что Патриция не могла разглядеть лицо соседки, отметила только как-то странно искривленный рот. И пахло от Джоан грязью. Патриция тут же вспомнила свою сестру, тот ужасный, ужасный День благодарения в прошлом году. Неужели у Джоан такой же нервный срыв?
И почему она здесь, почему держит на руках крошку Жаклин?
Джоан подняла руки, протягивая младенца Патриции. Та взяла дочку и сразу поняла – что-то не так. Неподвижность девочки отличалась от сонной расслабленности.
В тревоге Патриция отбросила край одеяла с личика дочки.
Розовые губки младенца чуть разошлись. Темные глазки смотрели в одну точку. У самой шейки одеяло было мокрым. Патриция дотронулась до него и тут же отдернула руку – два пальца стали липкими от крови.
Крик, поднявшийся из груди Патриции, не успел сорваться с губ…
Анна Мария была на грани безумия в прямом смысле этого слова. Она стояла на кухне и шептала молитвы, ухватившись за край раковины, словно дом, в котором она столько лет прожила с мужем, превратился в утлый челн, застигнутый жестоким штормом посреди океана. Она просила Бога подсказать, что делать, облегчить страдания, дать надежду. Она знала, что ее Энсель – не зло. Не такой, каким кажется сейчас. Просто он очень, очень болен. (Но он убил собак!) И какой бы ни была болезнь, она в конце концов пройдет, и Энсель опять станет нормальным.
Анна Мария посмотрела на запертый сарай в темном дворе. Вроде бы там пока все тихо.
Сомнения вернулись, как и в тот момент, когда она услышала сообщение об исчезновении из моргов тел пассажиров рейса 753. Что-то происходило, что-то ужасное (он убил собак!), и предчувствие беды, грозившее сокрушить ее, удавалось остановить только регулярными походами к зеркалам и раковине. Анна Мария мыла руки и прикасалась к собственному отражению, тревожилась и молилась.
Почему Энсель на день закапывался в землю? (Он убил собак!) Почему не говорил ни слова, только рычал и повизгивал? (Как собаки, которых он убил!)
Ночь вновь захватывала небо… чего Анна Мария страшилась весь день.
Почему он сейчас такой тихий?
Прежде чем успела подумать о том, что делает, прежде чем потеряла ту толику решимости, что еще оставалась в ней, Анна Мария вышла из дому и спустилась по ступеням заднего крыльца. Не посмотрела на могилы собак, не поддалась этому безумию. Теперь она должна быть сильной. Еще какое-то время…
Двери сарая. Замок и цепь. Она постояла, прислушиваясь и с такой силой вдавливая кулак в рот, что заболели передние зубы.
Что бы сделал Энсель? Открыл бы он дверь, если бы в сарае находилась она? Заставил бы себя взглянуть на нее?
Да, безусловно.
Анна Мария отперла замок ключом, который висел на груди. Размотала цепь. Отступила назад, встав так, чтобы он не достал ее (от столба Энсель мог отойти лишь на длину цепи), и распахнула створки.
Ужасный запах. Дикая вонь, от которой заслезились глаза. И там ее Энсель.
Она ничего не видела. Вслушалась. Ничто не заставило бы ее войти в сарай.
– Энсель?
Ее едва слышный шепот. И ни звука в ответ.
– Энсель.
Шуршание. Движение земли. Ох, ну почему она не взяла с собой ручной фонарик?
Она потянулась вперед, чтобы пошире распахнуть одну створку и впустить в сарай лунный свет.
И увидела Энселя. Наполовину выбравшись из земли, он смотрел на дверной проем, в его запавших глазах стояла боль. Анна Мария сразу поняла, что он умирает. Ее Энсель умирает. Она вновь подумала о собаках, которые раньше спали в сарае, о Папе и Герти, дорогих ее сердцу сенбернарах, которых он убил и чье место сознательно занял… да… чтобы спасти ее, Анну Марию, и детей.
И тут она поняла. Ему требовалось причинить кому-то боль, чтобы спасти себя. Чтобы ожить.
Анна Мария дрожала под лунным светом как лист на ветру, глядя на страдающее существо, в которое превратился ее муж.
Он хотел, чтобы она принесла себя в жертву. Анна Мария это знала. Чувствовала.
Энсель застонал. Стон этот шел из глубины, словно с самого дна его голодного, пустого желудка.
Анна Мария не могла этого сделать. Плача, она закрыла створки и навалилась на них всем телом, будто навеки запечатывая этот труп, уже не живой, но еще и не мертвый. Энсель слишком ослаб, чтобы вновь броситься на дверь. Анна Мария услышала еще один стон.
Она уже продела в ручки цепь, когда услышала хруст гравия у себя за спиной, и обмерла, боясь, что вновь пришел полицейский. Шаги приближались, она обернулась и увидела господина Отиша, вдовца, пожилого лысоватого мужчину, в рубашке с воротником-стойкой, в расстегнутом кардигане, мешковатых брюках. Того самого соседа, живущего на другой стороне улицы, который вызывал полицию. Из тех соседей, что сгребают опавшие листья со своего участка на улицу, чтобы ветром их унесло тебе на лужайку. Человека, которого они с мужем никогда не видели и не слышали, пока не возникало некое неудобство, виновниками которого он полагал их самих или детей.
– Ваши собаки все более изобретательны в стремлении не дать мне уснуть, – начал господин Отиш, даже не поздоровавшись.
Его присутствие, его вторжение в кошмар поставило Анну Марию в тупик. «Собаки?»
Он говорил об Энселе, о том, как тот шумел в ночи.
– Если ваши животные болеют, их нужно отвезти к ветеринару, который их либо вылечит, либо усыпит.
Потрясенная, Анна Мария не могла даже ответить. А господин Отиш миновал подъездную дорожку и через двор направился к ней, с пренебрежением глянув на сарай, из которого тут же донесся тягостный стон.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
