Я вношу три правки: первая — в вступлении сильнее подчеркните роль обкома. Не моего лично (это неприлично), но обкома как инициатора. Вторая — в четвёртом предложении, про пилотирование, добавьте фразу «При условии методического сопровождения со стороны Курского обкома как инициатора эксперимента». Третья — в заключении уберите оборот про «самостоятельность председателей». Замените на «инициативу, согласованную с областным руководством».
Первые две правки — понятны: Стрельников крепил своё место в системе. Третья — настораживала. «Самостоятельность председателей» — это был мой тонкий месседж: хозрасчёт работает, когда председатель имеет автономию. «Инициатива, согласованная с областным руководством» — это другое. Это — «председатель должен быть инициативным, но под контролем».
Стрельников убирал из моего доклада идею автономии. Заменял идеей контроля. И делал это не случайно — делал прямо перед сменой власти. Потому что после смерти Андропова автономия — опасна. А контроль — безопасен.
Я понимал. И не спорил.
— Валерий Иванович, правки внесу. Чистовой — к концу дня в понедельник.
— Хорошо.
Положил трубку.
Выходные — не выходные. Я работал дома, потому что в правлении не было тишины (Люся и Зинаида Фёдоровна по понятным причинам — каждая по своим — тоже работали в выходные), а мне нужна была тишина. Валентина поняла сразу, как я принёс стопку бумаг домой: «Паш, работай. Я с Катей в гости к матери Серёжи Попова, мы там до вечера». Понимала, не спрашивая, не упрекая. После нашего декабрьского разговора Валентина не возражала против «работы дома», если я предупреждал и если это действительно было делом. А это — было.
Я правил, переписывал, согласовывал свою совесть с стрельниковскими правками. «Инициатива, согласованная с областным руководством» — проглотил. «Роль обкома» — усилил. «Методическое сопровождение Курского обкома» — вписал.
К понедельнику, шестого февраля, чистовой вариант был готов. Отнёс в правление, Люся перепечатала на хорошей бумаге, с отступами, с нумерацией страниц. Восемнадцать страниц. Приложения — ещё двенадцать. Итого — тридцать страниц плотного текста.
Отдал курьеру, машина из обкома пришла вечером. Курьер повёз в Курск, где Стрельников должен был поставить свою подпись и отправить дальше — в Москву. К Горбачёву.
В этот же день я позвонил Дымову. По прямому номеру экономического отдела обкома — он его мне дал во время второго визита.
— Алексей Петрович. Дорохов.
— Слушаю, Павел Васильевич.
— Алексей Петрович, я посылаю доклад через Стрельникова. Итоги года. Я хотел бы, чтобы вы тоже прочитали — до того, как Стрельников отправит. На случай, если есть что добавить по цифрам.
Пауза. Короткая.
— Павел Васильевич, я уже видел доклад. Валерий Иванович дал мне черновик в пятницу, спрашивал — подтверждаю ли цифры. Я подтвердил. Цифры все — мои же данные, из инспекций.
— Хорошо.
— И ещё, Павел Васильевич. Если вас интересует моё мнение — доклад отличный. Один из лучших, которые проходили через наш отдел. Я не кривлю душой. Я видел десятки докладов, большинство — пустые. Ваш — нет.
— Спасибо, Алексей Петрович.
— Пал Васильевич, — вдруг сказал он (и «Пал Васильевич» — без отчества на «Алексеевич», просто сокращённо, как у Кузьмича, как у деда Никиты — впервые от Дымова), — будьте осторожны. Сейчас всё меняется. В обкоме — нервно. Валерий Иванович — меняется тоже, я замечаю. Хорошо, что ваш доклад уйдёт. Но — и после него, берегите нервы.
— Понял. Берегу.
Положил трубку.
Дымов — последний из тех, кто сказал мне «берегите себя» за три месяца. До него — Стрельников (своим приглашением на ужин), Михаил Сергеевич в квартире Левина, теперь — Дымов. Три человека из разных слоёв системы. И все они чувствовали одно: воздух давит. Что-то идёт. Кто-то падёт. Кто-то поднимется. И «береги себя» — это пока единственный совет, который можно дать вслух.
Седьмое февраля. Вторник. Утром Стрельников позвонил ещё раз.
— Дорохов. Доклад ушёл в Москву. В отдел сельского хозяйства ЦК. Сопроводительное письмо моё. Подписал вчера. С пометкой «в порядке рассмотрения для возможного обобщения опыта».
— Хорошо, Валерий Иванович.
— Ждём реакции. Если прочтут — будет ответ. Если не прочтут — тоже ответ, только в виде молчания. Посмотрим.
— Посмотрим.
Он помолчал. Потом, неожиданно:
— Дорохов. Спасибо.
Первое «спасибо» от Стрельникова за всё время знакомства. Не «хорошо», не «успешно», не «принято». «Спасибо.»
— Не за что, Валерий Иванович.
— Есть за что. Доклад — сильный. Не только из-за цифр. Из-за аккуратности.
Щелчок. Положил.
Я сидел. Думал.
Стрельников благодарил. Стрельников впервые за год с лишним сказал «спасибо». Не от хорошей жизни. От тревоги. От понимания, что эта неделя, может быть, — последняя, когда он ещё полномочен и силён. Что дальше — туман. И мой доклад — его последний шанс закрепиться до этого тумана.
Я сделал то, что мог. Больше — невозможно.
Вечером — я не пошёл домой. Сидел в правлении до десяти. Не потому что работы было. Работу я закрыл. Доклад ушёл, документы в сейфе, всё готово. Просто — не мог оторваться от мысли, которая не давала покоя.
Девятое февраля. Послезавтра.
Я знал дату. Знал час (утром, около четырёх; объявят в официальных СМИ позже, в середине дня, но телеграмма в обком придёт раньше). Знал, кто позвонит мне первым (Сухоруков, потому что у Сухорукова такой рефлекс — звонить при любом ЧП «председателю ордена»). Знал, что скажет Нина («Павел Васильевич, опять…»). Знал, что скажет Валентина («Паш, кто теперь?»). Знал, что ответить на всё.
Знал — и это было тяжёлое знание. Потому что ожидание смерти, даже когда она касается человека, которого ты никогда не видел лично (Андропов был для меня функцией, а не человеком), — тяжёлое. Ты не можешь позвать врача. Не можешь предупредить. Не можешь отсрочить. Ты просто знаешь. И ждёшь.
А пока ждёшь — работаешь. Обычная жизнь. Обычные дела. Обычные совещания, звонки, ведомости. Снаружи ничего не меняется. Внутри — счётчик идёт на ноль.
Тридцать восемь дней назад я начал считать.
Сегодня — второй день до.
Я встал, надел тулуп, выключил лампу, вышел из правления. Мороз отпустил после последней недели, было минус шестнадцать — уже не мороз, а обычная зима. Снег поскрипывал под валенками. Звёзды стояли неподвижно, как всегда, когда в деревне ночь и нет облаков.
Дома Валентина ждала, Катя спала, Мишка уехал обратно в Курск два дня назад (каникулы кончились), и дом ощущался немного пустее, чем две недели назад.
— Паш, — Валентина посмотрела, когда я вошёл. — Ты устал.
—
