нуля.
Черненко — год. Горбачёв — шесть. Потом буря. Потом девяностые, о которых я ничего никому не рассказывал, не расскажу и скорее всего не имею права рассказать, даже намёком. Но к буре мы готовы. Или будем готовы. К марту восемьдесят пятого подтянем, что недоделано. К восемьдесят восьмому закрепимся. К девяностому подготовимся к худшему. К девяносто первому вытерпим.
Если всё пойдёт по плану.
А если не пойдёт по плану? Тоже переживём. Потому что пять лет работы дали нам не только хозрасчёт и магазин, но и нечто более важное: привычку работать системно. Люди «Рассвета» в девяносто третьем, в худшие годы разрухи, не будут сидеть и плакать. Они будут считать. Они будут искать. Они будут работать. Потому что пять лет научили их думать сами, а не ждать указаний.
Ветер задувал в лицо. Холодно. Ноябрьский мороз здесь возвращался волнами, и февраль был ещё раз зимой в чистом виде. Огни в деревне горели ровно — мои фонари, моё электричество, моё газовое отопление. Моя работа. Не в смысле собственности (мне ничего не принадлежит; колхоз государственный, как положено), а в смысле — моя часть в этом. Моя доля созданного.
Андропов умер сегодня утром, в четыре пятьдесят, в Москве, в палате ЦКБ. Он не знал про «Рассвет». Никогда не читал обо мне, и никогда не узнает, что «его» хозрасчётный эксперимент был реальным делом в курской деревне. Но этот эксперимент переживёт его. Жить будет дальше. Может быть, он и есть его настоящий памятник. Не монументы, не «андроповские улицы», а реальная тетрадка Кузьмича с расходом солярки, ведомости Зинаиды Фёдоровны, магазин Маши, учебник Сомовой. Это его наследие, хотя он никогда этого не признает (не потому что не хочет, а потому что уже нет его, чтобы признать).
Прости, Юрий Владимирович. Ты пытался. У тебя не получилось. Но мы продолжим.
Я развернулся. Пошёл с холма. Обратно в деревню. К семье. К ужину. К обычному вечеру, в который вошла новая — четвёртая за всю мою жизнь — историческая дата.
Дома Валентина грела щи. Катя делала уроки. Мишки не было (он в Курске, учится). Работа продолжалась.
Завтра траурный митинг. Пятница. Все соберутся в клубе. Нина будет читать некролог. Кузьмич стоять в шапке, держать её в руке (это Кузьмич, он всегда в шапке в клубе, но при некрологах — снимает). Антонина в своём чёрном (которое надевала на похороны Витьки; в деревне чёрное у женщин не только для траура, а как универсальная форма скорби). Мужики в кирзовых сапогах, потому что они в правлении бывают только по важным поводам, а при важных поводах — кирзовые.
Всё будет, как положено. Ритуал. Ритуал закончится в двенадцать, и дальше работа. Всегда работа.
Черненко — год. Горбачёв — шесть. Потом буря.
Мы готовы.
Или будем готовы.
Глава 25
Похороны Андропова показали по телевизору четырнадцатого февраля.
В деревне телевизор был не в каждом доме. У меня — был (чёрно-белый, «Рубин», купили в восемьдесят первом, подарок-самому-себе к очередному орденскому торжеству). У Валентины — в школе, в учительской (маленький, «Рекорд»). В правлении — тоже был, в красном уголке, подарок сельсовета на открытие клуба ещё при прошлом председателе. А в частных домах — редко. Дорогая штука, и нужна — разве что новости смотреть да праздничные концерты. Большинство обходилось приёмником, и приёмник был важнее телевизора, потому что «Маяк» — круглосуточно, а телевидение — только вечерами.
В этот день я решил не ходить домой к обеду, а посмотреть трансляцию в правлении. Не потому что очень хотел (про Брежнева я тоже не смотрел, мне хватало радио), а потому что в этот раз — люди собрались. Нина организовала: «Товарищи, кто хочет посмотреть похороны, приходите в правление, мы включим телевизор в красном уголке». Пришло человек двадцать. Кузьмич пришёл. Антонина. Зинаида Фёдоровна. Лёха. Серёга. Тётя Маруся с бидоном (она в магазин шла, заглянула по дороге). Пара старух из-за реки. Дед Никита — дошёл на своих двоих, девяносто три года, с палочкой.
Красный уголок — небольшая комната в правлении, с плакатами, с портретом Ленина и бюстом того же Ленина на подставке, с длинным столом для совещаний. Телевизор — в углу, на тумбочке. Включили. Изображение пошло не сразу: «Рубин» долго разогревался, потом появлялась чёрно-белая картинка, и она всегда сначала плыла — нужно было подкрутить антенну. Лёха подкручивал.
Траурная церемония из Москвы. Красная площадь. Мавзолей. Процессия. Знакомая картинка, ровно такая же, как пятнадцать месяцев назад, только лица на трибуне — некоторые поменялись. В центре — Черненко (зачитывает речь, бумажка в руках). Рядом — Тихонов, Громыко. И — отдельно, но заметно — Горбачёв. Моложе всех на трибуне на десять лет, здоровее всех на пять десятков лет. Смотрел серьёзно, но не безжизненно. Это было видно даже сквозь чёрно-белый экран.
Я смотрел на Горбачёва и думал: вот он. Будущий генсек. Через год и месяц. Человек, который запустит перестройку, сломает систему, освободит страну и развалит её одновременно — и останется в истории как один из самых противоречивых советских правителей. Сейчас он — один из многих на трибуне. Второй секретарь ЦК, курирующий сельское хозяйство. Через тринадцать месяцев — первый.
Траурный марш. Залпы. Прощальные слова.
Нина стояла рядом, слушала. Кузьмич снял шапку, держал в руке. Дед Никита сидел на стуле у стены, смотрел с интересом — для него похороны генсека были событием номер один, он собирал их, как коллекционер, всю жизнь: Ленин, Сталин, Хрущёв (этот — не умер, но ушёл, что для деда Никиты было почти то же самое), Брежнев, Андропов. Пятый. И, подозреваю, не последний на веку деда Никиты.
Церемония закончилась. Люди постояли. Потом тихо разошлись: кто на ферму, кто домой, кто на поле (в феврале работы на поле не было, но кто-то пошёл в мастерскую). Тётя Маруся подхватила бидон и пошла в магазин. Дед Никита попрощался и в сопровождении соседа (Нина организовала, чтобы дед не шёл один по гололёду) отправился домой.
Я остался один в красном уголке. Выключил телевизор. Сел за стол совещаний. Достал блокнот.
Блокнот у меня был толстый. Обычная общая тетрадь, девяносто шесть листов, в клеёнчатой обложке, купил в прошлом году в книжном в райцентре (тот же, где Катя купила Тургенева). Туда я записывал всё важное за год. Планы, цифры, имена, события. В конце каждого года я пролистывал и выписывал итог — коротко, сухо, по пунктам. Привычка, которую я завёл ещё
