дрожали. Не от волнения. От слабости. От возраста. От болезни лёгких, с которой он будет жить — точнее, угасать — ровно год и двадцать дней.
Он читал по бумажке. Медленно. С паузами не для риторического эффекта, а для того, чтобы восстановить дыхание. «Дорогие товарищи.» Пауза. «Исторический момент.» Пауза. «Миролюбивая политика.» Пауза. «Заветы Ленина.» Пауза. «Преемственность курса.»
Слова, которые не имели значения. Никакого. Ни для страны, ни для делегатов в зале, ни для нас в правлении. Все эти фразы советский человек знал наизусть — их говорили сорок лет без перерыва, с лёгкими вариациями. Сейчас Черненко повторял то, что в его голове, вероятно, звучало уже десятки раз — на совещаниях Политбюро, в кабинете, в бумагах, которые он подписывал. Повторял — потому что другого сказать не умел. И, кажется, уже не хотел.
Люся смотрела на экран пристально. Нина — сложив руки. Кузьмич — машинально снял кепку. Зинаида Фёдоровна — протирала очки.
Минут через пять Люся повернулась ко мне. Лицо у неё было бледное. Не «белое полотно» — Люся бледнела от всего, это её рефлекс с первой моей недели на председательстве, — но сейчас бледнела по-другому. Не от испуга. От предчувствия.
— Павел Васильевич, — сказала тихо. — А этот — надолго?
Я посмотрел на экран. Черненко закончил абзац, перевернул страницу. Рука дрогнула, лист чуть не выпал. Он поймал его, поправил очки, продолжил. Одышка стала слышнее.
— Нет, Люся, — я ответил. — Не надолго.
— А кто потом?
— Увидим.
Кузьмич хмыкнул. Не весело, не насмешливо — понимающе. Пять лет он наблюдал, как Палваслич умеет говорить и не говорить одновременно. Научился слышать между слов. «Увидим» сейчас у меня означало: я знаю, но не скажу, и вы тоже скоро узнаете. Кузьмич принял это.
Нина смотрела на экран долго, не отрываясь. Потом — повернулась ко мне. Её глаза тоже сказали то, что сказали глаза Кузьмича: поняла, не спрашиваю.
Мы досмотрели до конца. Минут тридцать ещё. Черненко выдержал. Откашлялся, вытер лоб платком, поклонился под аплодисменты (хлопали по инерции, хлопок был плотный, но не восторженный — уставший). Ушёл с трибуны.
Я выключил телевизор.
— Зинаида Фёдоровна, — сказал тихо. — Чайник у вас готов?
— Готов, Павел Васильевич. Налить всем?
— Налейте.
Она налила. Мы пили молча. Кузьмич допил, поставил стакан, встал:
— Палваслич, завтра на ферму — в семь. Сводка по надоям — у меня с собой, положил на твоём столе. Пошёл.
— Иди, Кузьмич. Спасибо.
Он надел кепку, вышел. Зинаида Фёдоровна и Нина тоже засобирались. Люся хотела остаться — убрать стаканы, — но я сказал: «Иди, Люся, я уберу». Она кивнула и пошла.
Я остался один.
На крыльце правления стоял минут десять. Мороз — минус двенадцать, мягкий. Ветра не было. Над деревней стояли звёзды — пронзительные, зимние, ясные. Большая Медведица опрокинулась на правый бок, Полярная звезда ровно над крышей клуба. Млечный путь — бледной полосой через всё небо.
Дышал. Холодный воздух входил в лёгкие, выходил белым паром, который висел секунду и таял.
Пять лет.
Два генсека в земле. Брежнев — в Кремлёвской стене, в ноябре восемьдесят второго. Андропов — в Кремлёвской стене, две недели назад. Третий, Черненко, — только что на экране, еле живой, с дрожащей бумажкой. Через год и двадцать дней — туда же, в Кремлёвскую стену. А четвёртый ждёт. Моложе всех на двадцать-тридцать лет. Здоровее. С ясной речью. С планами.
Я знал, кто четвёртый. Знал, когда. Знал, что будет после.
Черненко — год. Тихий, пустой год. Пауза перед бурей. Ни одной крупной реформы, ни одного значимого решения — просто пауза, промежуток, вдох. Страна затаила дыхание. Андропов пытался разогнать — Черненко тормозит, но не отменяет. Поставил ногу на тормоз, а мотор работает сам по себе, и машина катится по инерции.
Год. У меня — год, чтобы доделать то, что не успел. Закрыть хвосты по хозрасчёту, расширить магазин (если получится — открыть второй, в соседнем районе), поднять университет до пятидесяти слушателей, довести сеть до пяти колхозов. Укрепить то, что есть, чтобы при новом человеке мы были не просто «андроповский эксперимент», а — «работающая система».
А потом — март восемьдесят пятого. И Горбачёв. И шесть лет, которые изменят всё.
И потом — девяностые, о которых лучше не думать заранее.
Но сегодня — февраль восемьдесят четвёртого. Пятый год в этом теле закончен. Мой собственный маленький юбилей, который никто, кроме меня, не отмечает, и который в моей голове — важнее любых государственных дат.
Я вернулся в красный уголок. Убрал стаканы, вымыл их (в раковине рядом с уголком), поставил сохнуть. Зашёл в свой кабинет. Включил лампу.
На столе — блокнот. Открытый, с той страницы, где я сегодня утром записал итоги андроповской зимы. Рядом — свежая страница. Пустая. Для следующего периода.
Я подписал вверху: «ЧЕРНЕНКОВСКИЙ ГОД. Март 1984 — март 1985. ПЛАН».
Пункты:
Десять пунктов. Для одного года. Мало? Достаточно. Я научился за пять лет: лучше десять пунктов выполнить, чем тридцать запланировать.
Закрыл блокнот. Посмотрел вокруг. На полке, над столом, стоял орден. Трудового Красного Знамени, в бархатной коробочке, открытой (Катя попросила, чтобы я его всегда держал открытым — «чтоб видно»). Рядом — рисунок Кати, в самодельной рамке из картона: деревня, поля, мой холм, солнце восходит. «Рассвет», в буквальном смысле. Катя нарисовала в одиннадцать лет, года три назад, подарила мне на день рождения. Рисунок детский, простой, но — настоящий.
Орден. Рисунок. Два разных объекта. Один — государственный, официальный, с красной лентой и гравировкой. Другой — детский, бумажный, с подписью «папе от Кати». Стоят рядом на моей полке. Оба — мои награды. И если бы меня заставили выбрать, я бы не смог.
Блокнот. План. Орден. Рисунок. Лампа под зелёным абажуром. Окно, за которым звёзды и снег. Правление, в котором я провёл тысячу вечеров и проведу ещё много.
«Рассвет» стоит. Фундамент крепкий. Люди готовы.
К чему — не знают. Знаю я. Но моё знание — не самое главное. Самое главное — что они готовы работать. А к чему — жизнь покажет.
Я выключил лампу. Вышел. Закрыл дверь правления на ключ (Люся уже заперла свою половину). Подёргал — заперто. Пошёл к дому.
Пятьсот метров. Снег скрипел под валенками, как всегда зимой. Дым из труб шёл столбом (мороз держался, к ночи минус пятнадцать). В окнах горел свет — у Фроловых,
