— Как поживает Лайла? — выпив залпом вина, спросил я.
— Интересуется, почему ты к ней не заходишь, — ответил Влад. — Хотела чем-то тебя порадовать.
— Ладно, пойду позвоню ей, — я встал с табурета. — Бывай.
Свернул к двери в служебное помещение и оказался в аппаратной.
— Верстовский, что ты строишь из себя? — хмуро пробурчал Разумовский, не сводя с меня взгляда круглых глаз, смахивающих на совиные. — Расклеился, сопли распустил. Чуть сцену не сорвал. Чтобы больше такого не было!
Я промолчал, стараясь удержать в памяти все детали этого мерзкого шоу, ничего не забыть.
— Ты слышишь меня, Верстовский? Вижу, тебя выпускать было нельзя. Весь день квасил? Ещё раз увижу в таком состоянии, отделаешься не только штрафом, а вылетишь совсем, — мрачно пообещал он.
В отвратительном настроении я вернулся в костюмерную, стянул разодранный пиджак. Теперь-то я хорошо знал, бурые пятна на нем вовсе не краска, а настоящая кровь. Устало сгорбившись на скамейке, задумался.
— Олег, я ищу тебя, — в двери стоял запыхавшийся Лифшиц. — Быстро переодевайся, сейчас будем снимать сцену с Миланой и Мельгуновым.
— Юра, иди в жопу. Я устал, понимаешь? Очень устал. Зверски.
Лифшиц вышел и через пару минут вернулся, поставив около меня пластиковый стаканчик с кофе.
— Выпей и пошли. Не расклеивайся, Олег. Все в порядке, — дружелюбно произнёс он, и заискивающе добавил: — Ты очень нужен.
Он привёл меня в павильон — внушающую трепет шикарным интерьером гостиную, две стены которой заполняли стеллажи красного резного дерева с книгами. На дворцовом паркете располагалось несколько старинных кресел «бержер», низкий диван, обитый полосатым шёлком, на журнальном столике расправил бронзовые крылья гордый орёл. Особенно привлекал внимание облицованный тёмным гранитом камин, над которым висел живописный портрет надменного вельможи в ярко-красном камзоле. Между широких окон, задрапированных тяжёлыми бархатными портьерами с золотыми шнурами, висело несколько картин в массивных позолоченных рамах.
Когда увидел Милану рядом с главрежем, на душе сразу полегчало, хотя её иссиня-чёрные сильно завитые волосы ещё сильнее подчёркивали бледность и лихорадочный блеск глаз. А из-под длинных рукавов блузки виднелись туго перебинтованные запястья, так ярко напомнившие, что я мог потерять её навсегда.
— Олег, присоединяйся! — радостно воскликнула она.
Осторожно поцеловав ей руку, я присел на диван. Верхоланцев оторвался от сценария и проворчал:
— Где этот мудак хренов? Сколько мы будем ещё ждать? Твою мать! Ладно, давайте по ролям быстро пробежимся.
— Дмитрий Сергеевич, дорогой, неужели без меня начали? — послышался манерный голос.
Лицо главрежа перекосила страдальческая гримаса:
— Садись, Игорь Евгеньевич, будем сцену разбирать.
— Зачем? Я и так наизусть знаю, и сыграть могу прямо сейчас! Ко мне пришло вдохновение! — воскликнул Мельгунов, взмахнув руками, как крыльями, словно пытался взлететь. — Готов отыграть таких сцен за все пропущенные дни. Наверстать упущенное, как говорится.
— Не все такие гениальные, как ты, — пробурчал главреж. — Можешь посидеть?
— Охотно! — воскликнул Мельгунов, и вспорхнул на стул, угодливо подставленный одним из его охранников.
Верхоланцев, не обращая внимания на эскапады Мельгунова, начал объяснять нам с Миланой сцену:
— Олег, главное, ты должен внутри кипеть от возмущения, но на лице лишь отголоски. Этот человек отнял у тебя женщину, которую ты любишь больше жизни, но внутреннее благородство не позволяет тебе убить его. Но затем происходит взрыв, накал доходит до предела, выхватываешь револьвер и стреляешь. Милана, в последнюю секунду встаёшь между ними. Понятно?
Я кивнул, краем глаза заметив, как Мельгунов зевнул, прикрывая ладошкой рот. Вытащив из кармана изящную пилочку, стал обрабатывать себе ногти. Как же мне хотелось пристрелить его прямо сейчас, не дожидаясь начала съёмки.
Мы разыграли в лицах, Верхоланцев поправлял меня, но сильно не придирался. Мельгунов, закончив маникюр, достал из кармана зеркальце и стал внимательно рассматривать собственную холёную физиономию, что-то напевая под нос.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Ладно, теперь начнём репетицию в павильоне, — сказал Верхоланцев, наконец. — Игорь Евгеньевич, ты будешь подыгрывать или как?
Мельгунов спрятал зеркальце, сделав вид, что задумался и снисходительно ответил:
— Ну ладно, давайте сразу на камеру репетировать. Чего время терять? У меня ещё дела есть.
Дела у него, сволочь, а у остальных не дела, а так, погулять вышли. Верхоланцев подёргал себя за усы, видимо, пытаясь остановить поток матерных ругательств, непроизвольно рвавшихся наружу.
— Хорошо, переодевайтесь, и начнём сразу на камеру. Кирилл, как у тебя?
Кирилл сморщил лоб, подошёл ближе и пробормотал:
— Дмитрий Сергеевич, свет — говно.
— Да знаю я. Как получится, так получится. Плевать.
Я шёл по коридору от мамы Гали с нарастающим чувством дискомфорта, то ли из-за того, что придётся вновь работать вместе с Мельгуновым, то ли по какой-то другой причине. Пытался из какофонии мыслей, уцепиться за ту, что ускользала, как маленькая паутинка в глазу. Лёгкий порыв ветра пробежал по руке, мелькнул знакомый силуэт, я ускорил шаг, свернул за угол. Никого.
В студии суетились техники. Лохматый и злой, как черт, Кирилл обходил камеры, бормоча ругательства себе под нос.
Я плюхнулся на диван, открыл сценарий, ещё раз прокручивая в голове сцену. Вошла Милана, одетая в ярко-алое обтягивающее платье, ободряюще улыбнулась мне.
— Ну что же, давайте начинать, — скомандовал Верхоланцев, оглядывая гостиную. — Олег, приготовься. Револьвер тебе дали?
Я кивнул, распахнув пиджак, продемонстрировал кобуру. Верхоланцев вздохнул и сделал отмашку рукой. Я уселся на диван перед столиком, бездумно листая книгу. Дверь распахнулась, влетел Мельгунов. Увидев меня, скривился и манерно продекламировал:
— Франко, как ты посмел явиться сюда?!
Я медленно подошёл к камину, повертел в руках безделушки, выставленные на полке.
— Винченто, не ты меня пригласил, а дон Марчиано.
— Я знаю, зачем ты пришёл. Испортить нам настроение своим присутствием. Ты по-прежнему пытаешься вернуть Изабеллу, но никогда её не получишь! И знаешь почему?
Я бросил на него снисходительный взгляд. Мельгунов очень сильно переигрывал, произносил слова в соответствие с ролью, но эмоции вкладывал личные, откровенно выказывал неприязнь, даже ненависть ко мне.
— И почему? — я вальяжно развалился на диване, расставив широко ноги.
— Изабелла ушла ко мне, не потому что разлюбила тебя! Потому что я — величайший пианист в мире, а ты — ничтожество, негодяй, который остаётся на свободе, благодаря лишь высоким покровителям!
Мельгунов откровенно любовался собой, а выглядел удивительно комично, в оплывшем лице, будто в сдобном тесте, торчали глаза, круглые и плоские, как пуговицы, лишённые жизненного блеска. Вошла Милана, остановилась, изучая нас.
— Винченто, строишь из себя звезду, а сам нищий, как церковная крыса, — сказал я. — Женщине нужны драгоценности, красивые платья, меха, дорогие машины. А что ты можешь дать, кроме своего тщеславия? — произнёс я с насмешкой.
— Мне не нужны твои побрякушки, Франко, — подала голос Милана. — Я говорила это много раз. Я люблю Винченто и никогда к тебе не вернусь!
Я вскочил с дивана, подошёл к ней.
— Белла, никто не будет тебя любить так, как я. А этот выскочка думает только о себе. Ты ему не нужна.
— Он будет любить тебя, Белла, будет верен тебе, — кривляясь, произнёс Мельгунов. — Не прикоснётся больше ни к одной женщине. Только Белла не знает, как ты поиздевался над девушкой, которую взял вместе со мной в заложники, когда недавно грабил банк. Ну-ка припомни, Франко, что ты с ней сделал? Привязал к дереву, а потом?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Лжёшь, мерзавец! — прорычал я, к лицу прилила кровь, поднялась ярость в груди, будто на самом деле Мельгунов открыл Милане правду о моих похождениях.
