опустил тяжелый ящик на свободный край металлического стола. Звук удара металла о металл заставил врача оторваться от записей.
— Эксперименты с энтропией придется временно поставить на паузу, доктор, — голос Виктора прозвучал сухо, по-деловому, без малейшей тени недавних философских откровений. — Москва спустила директиву, требующую применения вашего конструкторского гения в совершенно иной плоскости.
Крид щелкнул тугими замками-бабочками. Крышка кофра откинулась, обнажив внутренности, выстланные плотным черным поролоном. Внутри лежали не биологические препараты, а свернутые в тугие рулоны листы синьки — сложные инженерные чертежи, отпечатанные на плотной ватманской бумаге, пахнущие аммиаком и свежей типографской краской.
Рядом с чертежами тускло поблескивал слиток металла — титановая заготовка, обработанная на высокоточном фрезерном станке.
Алфонсо медленно подошел к столу. Стянув с рук латексные перчатки, он извлек первый рулон и раскатал его на блестящей поверхности. Взгляд диагноста мгновенно выхватил суть изометрических проекций, разрезов и допусков. Это был не нейрошунт. И не оружие.
На синьке была изображена сложнейшая гидравлическая помпа непрерывного действия, заключенная в анатомически выверенный корпус.
— Автономное механическое сердце, — констатировал хирург. Его баритон оставался бесстрастным, но в глубине сознания, там, где располагались навыки, отточенные в пропахшем мазутом гараже дяди Яши, с тихим щелчком провернулась невидимая шестеренка. — Двухкамерный роторный насос. Капсула из титанового сплава. Полимерные клапаны.
— Именно, — кивнул Виктор, заложив руки за спину. — Биология оказалась слишком ненадежной конструкцией для некоторых геополитических задач. Нам нужен идеальный двигатель для человеческого тела. Никаких инфарктов миокарда. Никакой ишемии. Абсолютная, контролируемая гемодинамика. Устройство должно обеспечивать перекачивание от пяти до восьми литров крови в минуту, не вызывая при этом разрушения эритроцитов и массированного тромбоза.
Врач наклонился над чертежом, изучая спецификации источника питания.
— Радиоизотопный термоэлектрический генератор на базе плутония-238, — прочитал Алфонсо маркировку в углу листа. — Период полураспада — восемьдесят семь лет. Вы собираетесь поместить в грудную клетку пациента миниатюрный ядерный реактор, который будет давать тепло для преобразования в электричество. Выделение тепла неизбежно приведет к некрозу окружающих тканей средостения.
— Это уже ваша забота, доктор, — холодно парировал бессмертный. — Москва предоставила базовую инженерную концепцию от физиков-ядерщиков. Но физики ничего не смыслят в гемолизе, коагуляции и биосовместимости. Они создали мотор. Ваша задача — доработать этот мотор так, чтобы организм его не отторг. Вы должны рассчитать систему теплоотвода, подобрать полимеры для внутренней выстилки камер и, самое главное, разработать хирургический протокол имплантации.
Хирург выпрямился, глядя на куратора.
— Кому предназначается этот механизм? — вопрос был задан не из любопытства, а из необходимости понимать физиологические параметры реципиента: объем грудной клетки, массу тела, метаболический профиль.
Виктор выдержал короткую паузу. В его выцветших глазах мелькнула тень далеких, еще не разыгранных многоходовых партий.
— Африканский континент. Полковник Мбаса, — произнес Крид имя, которое Ал не слышал уже крайне давно и думал, что полковник давно кормит африканских рыб и крокодилов. — Человек исключительной жестокости и феноменальной полезности для наших интересов в регионе. Его биологическое сердце изношено тропическими лихорадками и излишествами. Кардиологи дают ему не больше полугода. Но его смерть сейчас нарушит хрупкий баланс сил. Он должен жить, Ал. И он должен быть абсолютно, тотально зависим от нас. Механическое сердце с плутониевым топливом — идеальный поводок.
Алфонсо снова опустил глаза на синьку.
Где-то там, за тысячи километров от заснеженного Пскова, под палящим африканским солнцем, ходил человек, чья грудная клетка вскоре превратится в гаражный бокс для высокотехнологичного двигателя.
Эта задача кардинально отличалась от всего, что врач делал раньше. Он больше не резал плоть ради создания уродливых химер или поиска идеального яда. Ему предлагали стать абсолютным, ультимативным механиком. Слить воедино стерильную хирургию и грубую, надежную логику карбюратора. Создать насос, который заменит орган, так глупо и слепо реагирующий на потерю любви, на боль и на энтропию.
Если бы в груди самого хирурга стоял такой же роторный титановый мотор, он бы никогда не почувствовал той сжигающей пустоты после ухода Софии. Механизм не знает тоски. Механизм просто качает жидкость по замкнутому контуру.
— Плутониевый генератор потребует экранирования танталовой фольгой. Для клапанов и ротора потребуется синтезировать дакрон и биоинертный пиролитический углерод, иначе мы получим тромбоэмболию легочной артерии в первые же сутки, — голос хирурга обрел ту самую сухую, академическую жесткость, которая всегда сопровождала его погружение в сложную задачу. — Передайте в Москву запрос на эти материалы. Мне также потребуются полные анатомические и гемодинамические данные полковника Мбасы. Вес, рост, давление в легочном стволе, показатели свертываемости крови.
Уголки губ Виктора Крида едва заметно дрогнули в подобии одобрительной полуулыбки.
— Данные прибудут завтрашним спецрейсом. Ресурсы будут предоставлены в полном объеме, — куратор шагнул к дверям, но на пороге обернулся. — Заставьте этот мотор работать, доктор. Создайте идеальное сердце, которое никогда не болит. Я уверен, вы, как никто другой, понимаете ценность подобного механизма.
Гермодверь с шипением закрылась, оставив хирурга наедине с чертежами и титановой заготовкой.
Алфонсо провел рукой по холодному, отполированному металлу. Под его пальцами рождалась новая эра «Сектора-П». Эра, где плоть окончательно уступала место механике, а человеческие слабости заменялись бесперебойным периодом полураспада плутония. Врач придвинул к себе настольную лампу, взял остро заточенный карандаш и погрузился в расчеты гидродинамического сопротивления. Механика утешения переходила на следующий, глобальный уровень.
Глава 17
Март ворвался в Псков без предупреждения, смыв остатки грязного, ноздреватого снега щедрыми потоками ледяного дождя и ослепительно-белым, режущим глаза солнечным светом. Весна брала свое с той же безжалостной, биологической неизбежностью, с какой здоровые клетки поглощают некротизированную ткань.
Альфонсо шел по длинному, выложенному метлахской плиткой коридору хирургического отделения, и каждый его шаг резонировал с просыпающимся ритмом города.
От тяжелой, свинцовой походки сломленного вдовца, раздавленного уходом любимой женщины и философским мраком подземелий, не осталось и следа. Свинцовый саркофаг скорби, в который он добровольно себя замуровал, дал трещину, а затем и вовсе рассыпался в пыль, не выдержав внутреннего давления колоссальной, поистине хтонической амбиции.
Хирург вспомнил, что он жив.
Траур по утраченной любви, тоска по пустой квартире и рефлексия о сломанной судьбе — всё это внезапно показалось ему невыносимо пошлым, мелочным и скучным на фоне той грандиозной партии, которая разворачивалась на минус первом ярусе. Убить бога. Синтезировать абсолютный ноль. Создать механическое сердце, способное обмануть саму физиологию. Чем амбициознее, невозможнее и богохульнее была цель, тем гуще и слаще становилась кровь в его собственных венах.
Депрессия отступила, выжженная чистым, дистиллированным адреналином. Биохимия его мозга, долгое время
