пребывавшая в состоянии медикаментозного штиля, вновь запустила выработку дофамина. Змиенко снова почувствовал себя тем самым циничным, опасным и дьявольски обаятельным трикстером, каким он прибыл в этот город. Хищником, который долго притворялся мертвым, чтобы усыпить бдительность стаи, и теперь наконец-то открыл глаза.
Он распахнул дверь ординаторской.
На вешалке уже висели пальто коллег, а в воздухе привычно пахло эфиром и крепким кофе. Игорь Олегович Кац, сдвинув на затылок шапочку, мрачно изучал рентгеновский снимок на просвет, приложив его прямо к оконному стеклу. Нина Васильевна что-то строчила в журнале учета наркотических средств.
— Доброе утро, коллеги, — бархатный, глубокий баритон хирурга разрезал больничную тишину. В его голосе больше не было той академической сухости и отстраненности. Он звучал сочно, полноводно, с легкой, дразнящей хрипотцой.
Алфонсо скинул пиджак, поймав его на лету одним безупречно выверенным движением, и снял с крючка свой белоснежный, накрахмаленный халат. Ткань легла на его широкие плечи с идеальной элегантностью портновского шедевра.
Кац обернулся, оторвавшись от снимка, и на секунду замер. Анестезиолог обладал профессиональным чутьем на малейшие изменения в состоянии пациентов, и сейчас его внутренний диагност буквально вопил о том, что с ведущим хирургом отделения что-то произошло. Исчезла та пугающая, стеклянная пустота в глазах. Лицо приобрело здоровый, хищный цвет, скулы заострились в предвкушении игры, а на губах играла легкая, ироничная полуулыбка.
— Альфонсо Исаевич… — Кац проморгался. — Вы сегодня выглядите так, словно выиграли в лотерею «Спринт» автомобиль «Волга», а в придачу — ящик армянского коньяка.
— Берите выше, Игорь Олегович. Я выиграл утреннюю ясность ума, — парировал врач, подходя к столу и небрежно перелистывая карту поступившего ночью пациента. — А это, согласитесь, в нашей профессии гораздо ценнее автомобиля. Что у вас там на стекле? Очередная загадка природы?
— Непроходимость. Спаечная болезнь, мать ее за ногу, — вздохнул Кац, протягивая снимок. — Смотрите, какие петли. Пациент тяжелый, сердечная недостаточность в анамнезе. Я боюсь давать ему глубокий наркоз.
Змиенко взял снимок двумя пальцами, бросил на него короткий, сканирующий взгляд, длившийся не более трех секунд, и вернул анестезиологу.
— Никакой загадки. Резекция полутора метров тонкого кишечника. Спайки будем рассекать не тупым путем, а электрокоагулятором. Сэкономим время. Вы дадите ему эндотрахеальный наркоз на минималках, а я обеспечу такую скорость работы, что его миокард даже не успеет понять, что брюшная полость была вскрыта. Готовьте операционную через сорок минут.
Это был приказ, отданный с таким элегантным, неоспоримым превосходством, что Нина Васильевна даже перестала писать, восхищенно подняв глаза на хирурга. Тот самый «золотой скальпель» вернулся. Уверенный в себе, дерзкий, способный творить чудеса на грани фола.
В этот момент дверь ординаторской приоткрылась, и внутрь робко заглянула новенькая процедурная медсестра — совсем юная выпускница медучилища, с огромными, испуганными глазами и трогательными ямочками на щеках.
— И-извините, — пролепетала она, сжимая в руках стопку бланков. — Нина Васильевна, там из биохимии результаты пришли…
Альфонсо медленно повернулся к девушке. Его взгляд, еще секунду назад холодный и расчетливый при оценке рентгена, внезапно потеплел, наполнившись густой, обволакивающей мужской снисходительностью. Врач сделал плавный шаг навстречу, оказавшись непозволительно, волнующе близко.
Он протянул руку и мягко, кончиками пальцев, забрал у нее бланки.
— Спасибо, Леночка, — произнес он низким, вибрирующим шепотом, намеренно понизив тембр так, чтобы звук резонировал прямо у нее в груди. — Вы сегодня невероятно пунктуальны. И, если позволите заметить… этот легкий румянец смущения удивительно гармонирует с белизной вашего халата.
Змиенко наблюдал, как на ее скулах мгновенно расцветает капиллярная сетка, вызванная резким выбросом адреналина и норадреналина. Зрачки девушки расширились. Она замерла, загипнотизированная этими фиалковыми глазами, попав в гравитационное поле абсолютно зрелого, опасного и уверенного в себе самца.
Это было чистое, ничем не прикрытое доминирование трикстера. Ему не нужна была эта испуганная девочка. Ему нужен был сам факт реакции. Ощущение того, что он всё еще способен запускать химические каскады в чужих организмах одним лишь тембром голоса и правильно выдержанной паузой.
— Я… я пойду, — пискнула медсестра, отступая в коридор и вспыхнув до самых корней волос.
Дверь захлопнулась.
Кац хмыкнул, качая головой.
— Альфонсо Исаевич, вы же ее до инфаркта доведете. Девочка только из училища, а вы на нее смотрите так, словно собираетесь подать на десерт.
— Инфаркты — ваш профиль, Игорь Олегович, — легко рассмеялся хирург, направляясь к раковине, чтобы вымыть руки перед предстоящей резекцией. — А я лишь стимулирую периферическое кровообращение у младшего медицинского персонала. Это крайне полезно для тонуса сосудов в весенний период.
Вода с шумом ударила о фаянс раковины. Врач поднял взгляд, встретившись со своим отражением в зеркале над умывальником. Из амальгамы на него смотрел дьявольски привлекательный, циничный человек с холодной усмешкой на тонких губах.
Мертвец в нем окончательно умер, освободив место для игрока. Чтобы синтезировать яд для бессмертного и создать титановый ротор для африканского диктатора, нужен был живой, расчетливый и голодный ум. И этот ум, подпитываемый проснувшейся физиологией и азартом Большой Игры, сейчас работал на пике своих возможностей. Трикстер вернулся в город, и он собирался забрать этот город себе.
Спуск в цокольный этаж Псковской областной больницы всегда сопровождался резким, почти физически осязаемым падением температуры. Здесь, под толщей железобетонных перекрытий, заканчивалась территория надежды и начиналась юрисдикция абсолютной, безупречной биологической констатации.
Воздух в прозекторской был густым, тяжелым, пропитанным едким, выжигающим слизистую коктейлем. Раствор формальдегида, фенол, ледяная хлорная известь и сладковатый, медный дух застоявшейся крови сливались воедино, создавая ту неповторимую эстетику формалина, которую обыватель называет запахом смерти, а патологоанатом — запахом истины.
Альфонсо толкнул тяжелую, обитую дерматином дверь.
В центре просторного, выложенного белым кафелем зала, под безжалостным светом бестеневых ламп, тускло поблескивал секционный стол из нержавеющей стали. За ним, ссутулившись над вскрытой грудной клеткой, работал Леопольд Сергеевич. Старый профессор, облаченный в тяжелый прорезиненный фартук поверх хирургического костюма, орудовал секционным ножом с привычной, въевшейся в подкорку методичностью ремесленника, отделяющего фасции от мышечной ткани.
Змиенко не стал окликать учителя. Он бесшумно подошел к металлическому шкафу, снял с крючка запасной фартук, накинул петлю на шею и завязал тесемки за спиной. Натянул на длинные пальцы плотные анатомические перчатки из желтого латекса, издав сухой, резкий хлопок, разнесшийся по гулкой акустике зала.
Профессор медленно поднял голову. Сквозь толстые линзы очков в роговой оправе на вошедшего смотрели умные, выцветшие от времени и спирта глаза.
— Альфонсо, — хрипло констатировал старик, откладывая блестящий от сукровицы нож на металлический лоток. — Вы сегодня
