музой, спасительницей, которая отогреет его холодное сердце. Но перед ней стоял человек, который добровольно, с математической точностью вырезал из себя всё человеческое, заменив эмоции циничным расчетом. Он не был сломанным принцем из ее стихов. Он был абсолютным, ледяным манипулятором. И самое страшное заключалось в том, что его властная, безжалостная честность притягивала ее только сильнее.
— Ты сумасшедший, — выдохнула она, отводя взгляд. — Абсолютно, тотально сумасшедший.
— Я просто диагност, который не врет своим пациентам, — легко отозвался Змиенко. Он допил кофе, поставил чашку на тумбочку и направился к шкафу, чтобы достать чистую рубашку.
Для него эта сцена была уже закрыта. Интеллект трикстера переключился. Пока поэтесса боролась со своим уязвленным самолюбием, гениальный мозг хирурга проецировал на стены спальни совершенно иные образы. Он видел камеру химического осаждения из газовой фазы. Он видел, как молекулы метана, распадаясь при температуре в две тысячи градусов, оседают на титановом роторе, покрывая его черной, блестящей, абсолютно биоинертной броней пиролитического углерода.
Девушка в его постели была прекрасным, но уже отработанным катализатором. Впереди его ждал минус восьмой ярус. Там, в царстве гудящих трансформаторов, ему предстояло собрать плутониевый двигатель, который перекачает реки крови, не разрушив ни единого эритроцита, и выковать яд для бога, чье бессмертие затянулось на тысячи лет дольше положенного срока.
И эта мысль возбуждала Альфонсо куда сильнее, чем любые стихи из Магриба или тепло обнаженного женского тела.
В камере химического осаждения из газовой фазы бушевал строго контролируемый, локальный ад.
Сквозь толстое кварцевое стекло смотрового окна Альфонсо Змиенко наблюдал за тем, как физическая химия переписывает законы биологической уязвимости. Температура внутри вакуумного реактора достигла двух тысяч ста градусов Цельсия. В эту раскаленную бездну под строгим давлением подавался чистый метан. Углеводородный газ, соприкасаясь с невыносимым жаром, распадался на базовые ингредиенты, высвобождая свободные атомы углерода.
Эти атомы, подчиняясь строгой термодинамике, слой за слоем, ангстрем за ангстремом, оседали на вращающейся матрице титанового ротора, выстраиваясь в идеальную, гексагональную кристаллическую решетку.
Хирург стоял у пульта, не отрывая фиалковых глаз от ослепительного свечения. Его мозг, полностью очищенный от гормонального тумана прошлой ночи, работал с холодной, пугающей ясностью вычислительной машины.
Процесс осаждения завершился. Сработали системы экстренного охлаждения, сбрасывая температуру инертным аргоном.
Когда Змиенко извлек деталь из камеры, титановый ротор изменился до неузнаваемости. Металл покрылся антрацитово-черным, зеркально гладким панцирем пиролитического углерода. Ни единой микроскопической поры. Ни одного шероховатого микрометра на поверхности. Абсолютно биоинертная, непроницаемая броня, имитирующая свойства сосудистого эндотелия.
Алфонсо быстро, сноровистыми движениями пальцев собрал насос, интегрировав углеродный ротор в капсулу, и подключил армированные силиконовые магистрали к резервуару со свежей донорской кровью. Вязкая, темно-вишневая жидкость, содержащая миллионы хрупких эритроцитов и готовых к агрегации тромбоцитов, ждала своего приговора.
Врач положил ладонь на рубильник. На его губах заиграла легкая, хищная полуулыбка трикстера.
Щелчок.
По лаборатории минус восьмого яруса разнесся ровный, высокий свист турбины. Кровь хлынула по прозрачным трубкам. Змиенко не стал мелочиться, мгновенно выкрутив реостат стендового симулятора плутониевой батареи на максимум.
Давление на осциллографе подскочило до ста восьмидесяти миллиметров ртутного столба. Насос перекачивал восемь литров в минуту — экстремальная физическая нагрузка, режим выживания.
Прошла минута. Десять. Сорок минут непрерывного, жесточайшего гидродинамического стресса.
Врач зачерпнул образец плазмы и поместил его под объектив спектрофотометра, замеряя уровень свободного гемоглобина. Цифры на табло замерли в пределах абсолютной, недосягаемой физиологической нормы.
Гемолиз был равен нулю.
Клетки крови скользили по углеродному зеркалу ротора, отскакивая от него, не разрушая своих мембран. Тромбоциты игнорировали чужеродный материал, не запуская каскад коагуляции. Физическая химия одержала безоговорочную, тотальную победу над смертью. Африканский диктатор получил свой вечный двигатель.
Тяжелая гермодверь лаборатории бесшумно ушла в стену.
Виктор Крид переступил порог, остановившись в нескольких шагах от стенда. Бессмертный куратор, заложив руки за спину, долго и внимательно смотрел на прозрачный резервуар, в котором бурлила, но не разрушалась здоровая, темная кровь, гонимая невидимым черным сердцем.
Затем его выцветшие глаза медленно поднялись на хирурга.
Альфонсо Змиенко стоял у стола, опираясь на него обеими руками. Он скинул тяжелый свинцовый фартук, оставшись в безупречно белом хирургическом костюме. Выпрямив спину, врач встретил взгляд бога подземелья ослепительной, холодной, дьявольски уверенной улыбкой. В нем не было ни капли вчерашней хандры, ни следа той вымороженной скорби, что заставляла его глушить водку в кабинете куратора.
— Идеальная гемодинамика, Виктор, — голос Ала прозвучал сочно, бархатно, с легкой, снисходительной издевкой гения, который только что подчинил себе материю. — Пиролитический углерод. Атомарная решетка, обманывающая биологию. Африканский континент может спать спокойно. Ваш полковник Мбаса переживет всех своих врагов, и единственное, что убьет его в финале — это период полураспада плутония.
Крид подошел ближе, вглядываясь в показания осциллографа. Лицо демиурга Двадцать восьмого отдела оставалось непроницаемым, но в глубине его зрачков мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение.
— Вы превзошли собственные чертежи, доктор Змиенко, — сухо констатировал бессмертный, переводя взгляд с работающего насоса на сияющего, хищного трикстера. — Комитет оценит этот триумф. Вы создали механизм, который отказывается умирать.
— Я создал механизм, который делает то, что ему приказывают, — легко парировал хирург, скрестив руки на груди. — Металл оказался честнее плоти. Нужно было лишь подобрать правильные ингредиенты и заставить их образовать нужные ковалентные связи на макроуровне.
Альфонсо улыбался, глядя прямо в блекло-голубые глаза Виктора. Он играл свою роль с гениальной самоотдачей.
Куратор видел перед собой блестящего, высокомерного механика, опьяненного собственной властью над титаном и кровью. Крид видел лишь выполненный геополитический заказ.
Но бессмертный бог не знал главного. Он не знал, что, синтезируя углеродную броню для диктатора, Алфонсо досконально, на квантовом уровне изучил принципы блокировки клеточного взаимодействия. Тот самый математический и химический аппарат, который позволил хирургу защитить эритроциты от разрушения, теперь был развернут в обратную сторону.
В голове трикстера уже сложилась безупречная формула абсолютного нуля. Ингибитор, который заморозит регенерацию клеток самого Крида. Яд, который обманет генетическую память проклятия Одина так же легко, как пиролитический углерод обманул тромбоциты.
Оружие было практически готово. И палач, пряча смертный приговор за ослепительной профессиональной улыбкой, предвкушал момент, когда он введет этот яд в бессмертную вену.
— Подготовьте протоколы для транспортировки устройства, — распорядился куратор, разворачиваясь к выходу. — Операция по имплантации пройдет на нейтральной территории. Ваше присутствие там будет обязательным.
— Как скажете, Виктор. Я всегда готов довести свою хирургию до логического конца, — бархатный баритон Ала ударил ему в спину.
Дверь закрылась, оставив Змиенко наедине с гудящим стендом. Хирург подошел к резервуару с
