пульсирующей кровью, и его улыбка медленно трансформировалась в холодный, расчетливый оскал. Фигура на шахматной доске была проведена в ферзи.
Глава 18
Апрель ворвался в город запахом мокрого асфальта, оттаивающей земли и той первобытной, густой весенней лихорадкой, которая заставляет кровь циркулировать быстрее даже в самых изношенных сосудах.
В хирургическом отделении Псковской областной больницы царил привычный утренний хаос. Каталки скрипели колесиками по линолеуму, телефоны на посту дежурной медсестры надрывались от звонков из приемного покоя, а в воздухе висел плотный, щекочущий ноздри аромат хлорамина и свежесваренного кофе.
Альфонсо Змиенко стоял у панорамного окна в ординаторской, небрежно прислонившись плечом к раме. Его накрахмаленный халат сидел безупречно, подчеркивая широкие плечи и хищную, сухощавую фигуру. Врач медленно, с наслаждением пил обжигающий эспрессо из крошечной фарфоровой чашки. В его фиалковых глазах плясали холодные, ироничные искры.
Дверь распахнулась, впустив Игоря Олеговича Каца. Анестезиолог выглядел так, словно всю ночь разгружал вагоны с углем: шапочка сбилась набок, под глазами залегли глубокие тени.
— Альфонсо Исаевич, я официально требую прибавку к жалованью молоком за вредность, — простонал Кац, тяжело опускаясь на дерматиновый диван и вытягивая короткие ноги. — Эта ваша пациентка из шестой палаты… Марья Антоновна. У нее не желчный пузырь, а склад щебня. И пока вы там виртуозно играли скальпелем, я полтора часа боролся с ее экстрасистолией. У женщины сердце бьется в ритме синкопы!
Змиенко сделал изящный глоток, не отрывая взгляда от залитого солнцем больничного двора.
— Игорь Олегович, синкопа — это джаз. А джаз, как известно, требует импровизации, — баритон хирурга прозвучал бархатно, с легкой, обволакивающей издевкой. — Марья Антоновна в свои шестьдесят восемь лет обладает восхитительно устойчивой нервной системой. Она пережила эвакуацию, двух мужей-алкоголиков и хрущевскую оттепель. Ее миокард просто демонстрирует характер. Вам следовало добавить в коктейль чуть больше фентанила, чтобы она перестала спорить с вашей аппаратурой.
— Фентанила! — возмутился Кац, всплеснув пухлыми руками. — Да если бы я добавил фентанила, она бы запела «Интернационал» прямо на операционном столе!
Алфонсо повернулся к коллеге, и на его губах расцвела та самая ослепительная, дьявольски обаятельная улыбка трикстера.
— Признайтесь, Игорь Олегович, вы просто завидуете моей популярности в женском отделении, — врач поставил пустую чашку на подоконник. — К слову, я обещал зайти к ней на обход.
Он вышел из ординаторской, шагая по коридору с той плавной, текучей грацией, которая заставляла замолкать разговоры на сестринских постах. Змиенко знал, какое впечатление производит, и пользовался этим с холодной, математической точностью.
В палате номер шесть пахло кварцем и больничной мастикой. Марья Антоновна, грузная женщина с властным лицом бывшей заведующей складом, лежала под капельницей. Увидев входящего хирурга, она инстинктивно попыталась поправить растрепавшиеся седые волосы.
— Доброе утро, моя любимая пациентка, — Алфонсо подошел к кровати, взял ее пухлое запястье своими длинными, прохладными пальцами, нащупывая пульс. — Вы сегодня выглядите так, словно собираетесь не на перевязку, а на заседание обкома партии.
— Ох, Альфонсо Исаевич, скажете тоже, — женщина заметно зарделась, ее голос потерял командные нотки, превратившись в почти девичье воркование. — Всё болит, мочи нет. Как вы там… всё вычистили?
— До последнего камушка, Марья Антоновна. Ваш желчный пузырь теперь чист, как совесть пионера, — Змиенко наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного шепота. — Вы оказались удивительно сильной женщиной. Ваш анестезиолог плакал от восхищения вашей кардиограммой. Обещайте мне, что до выходных вы будете изображать крайнюю степень слабости, иначе главврач заставит вас помогать на кухне.
Пациентка счастливо рассмеялась, забыв о послеоперационных швах.
Выйдя в коридор, хирург едва не столкнулся с Леночкой — той самой процедурной медсестрой с ямочками на щеках. В руках она несла лоток со шприцами, и от неожиданности ампулы опасно звякнули.
— Осторожнее, Елена, — Алфонсо мягко перехватил ее локоть, предотвращая катастрофу. Он посмотрел на нее сверху вниз своими невыносимыми фиалковыми глазами. — Разбить ампулу с промедолом — это выговор с занесением. А разбить сердце ведущему хирургу — это преступление против областного здравоохранения.
Леночка вспыхнула до корней волос, не в силах оторвать взгляд от его лица.
— Я… я не хотела, Альфонсо Исаевич.
— Я знаю, — он плавно отпустил ее руку, оставив на коже легкое ощущение холода. — Вы свободны сегодня вечером?
Девушка часто закивала, затаив дыхание. Романтические иллюзии уже рисовали в ее голове прогулки под луной и стихи.
— Прекрасно, — Змиенко улыбнулся ледяной, вежливой улыбкой. — В таком случае, будьте добры, задержитесь на час и перепишите журналы учета перевязочных материалов за прошлую неделю. Там чудовищный бардак. Нина Васильевна будет вам крайне признательна.
Не дожидаясь ответа от онемевшей медсестры, Алфонсо развернулся и зашагал по коридору. Трикстер наслаждался этой игрой. Он дергал за ниточки человеческих эмоций, словно искусный кукловод, проверяя натяжение. Надежды, обиды, кокетство — всё это было лишь смешной, примитивной биологией поверхности.
Его истинная жизнь, его настоящая страсть ждала его внизу. Там, где не было места дешевому флирту, а законы физики ломались о титановые роторы и вечное проклятие скандинавских богов. И он предвкушал момент, когда спустится в этот подземный ад, чтобы продолжить свою главную, смертоносную партию.
Апрельское солнце с безжалостной, астрономической пунктуальностью разрушало зимнюю архитектуру Пскова. Грязный, ноздреватый лед на реке Великой покрылся сетью глубоких, темных трещин, а на вычищенных до асфальта тротуарах скапливались широкие лужи, в которых слепящим глянцем отражалось высокое, выцветшее небо.
Альфонсо Змиенко и Виктор Крид неспешно шли по набережной. Внешне это походило на праздный, светский променад двух столичных интеллектуалов, случайно оказавшихся в провинции.
На хирурге был идеально скроенный демисезонный плащ цвета воронова крыла, полы которого слегка развевались на весеннем ветру. Куратор Двадцать восьмого отдела шагал рядом в дорогом, темно-сером драповом пальто. Бессмертный бог подземелий, привыкший к тысячелетиям и континентам, двигался с пугающей, экономичной грацией крупного хищника, не обращающего внимания ни на сырость, ни на пронизывающий ветер от реки.
— Логистика операции утверждена, доктор, — голос Виктора прозвучал ровно, сливаясь с шумом талой воды. — Дипломатический борт с грузом медикаментов вылетает с подмосковного аэродрома в конце недели. Капсула с плутониевым генератором пройдет по документам как изотопное оборудование для геологоразведки. Мы пересечем экватор в комфорте, недоступном обычным смертным.
— Меня меньше всего беспокоит комфорт перелета, Виктор, — Алфонсо изящным движением достал из кармана серебряный портсигар, щелкнул замком и закурил, выпуская тонкую струю сизого дыма. — Меня беспокоит операционная. Вскрывать грудную клетку
