диктатора в условиях тропического климата — это уравнение с огромным количеством неизвестных переменных. Влажность. Риск сепсиса. Спонтанные бактериальные инфекции, о которых наши учебники даже не подозревают.
Крид усмехнулся. В его выцветших глазах мелькнуло холодное, тысячелетнее презрение.
— Резиденция Мбасы — это изолированный бункер, залитый бетоном не хуже нашего «Сектора-П». У него лучшие кондиционеры, закупленные через подставные фирмы во Франции. Полковник патологически боится смерти, Ал. Он выстроил вокруг себя стерильный рай посреди гниющего, нищего континента.
Бессмертный остановился у гранитного парапета, опершись на него руками в безупречных кожаных перчатках. Он смотрел на тяжелую, темную воду реки.
— Власть в странах третьего мира имеет удивительно примитивную, почти примативную физиологию, — философски продолжил куратор. — Там нет сложных идеологических конструкций. Только чистая, первобытная иерархия. Вожак стаи должен демонстрировать силу, иначе его разорвут собственные генералы. Мбаса скармливает политических оппонентов крокодилам не из любви к театральности. Он делает это для поддержания базового уровня страха в крови своих подчиненных. Страх — это идеальный нейромедиатор покорности.
Алфонсо подошел к парапету, стряхивая пепел в пролетающую мимо талую воду. Трикстер внутри него наслаждался этой беседой. Они обсуждали судьбы государств с той же ленивой, отстраненной скукой, с которой патологоанатомы обсуждают причины цирроза у алкоголика.
— Но его нейромедиаторы не спасли его собственный миокард от деградации, — бархатный баритон хирурга источал интеллектуальный сарказм. — Он возомнил себя божеством, повелителем жизней, а Природа напомнила ему, что он всего лишь кусок белка с изношенной клапанной системой. Ирония термодинамики.
Крид повернул голову, вглядываясь в точеный профиль своего гениального палача.
— Природа жестока к тем, кто не умеет адаптироваться, доктор. И климат играет в этом не последнюю роль, — голос Виктора упал на полтона, приобретая тяжелую, свинцовую плотность. — Вы когда-нибудь задумывались, почему экваториальные диктатуры всегда столь изобретательны в своей жестокости? Почему именно там процветают самые кровавые культы?
— Гельминты и эндемичные вирусы, поражающие центральную нервную систему? — с холодной усмешкой предположил Змиенко.
— Нет. Жара, Ал. Банальная, невыносимая температура, — куратор отвернулся от реки, глядя на слепящее солнце. — Холод консервирует. Мороз замедляет молекулярное движение, останавливает гниение, успокаивает мысль. Северные тираны расчетливы и холодны, их террор математичен. Но жара… жара — это абсолютный катализатор энтропии.
Бессмертный медленно снял перчатку, подставив бледную, идеальную кожу под солнечные лучи.
— При стабильных плюс сорока градусах в тени базальный метаболизм ускоряется. Белки начинают медленно денатурировать. Нейромедиаторы буквально закипают в синаптических щелях. Жара сводит человеческий мозг с ума, Алфонсо. Она плавит тонкую кору социальных запретов, обнажая первобытную, слюнявую рептилию. Мозг, сваренный в собственном черепе, порождает паранойю и жажду крови. Я видел это сотни раз. От храмов ацтеков до африканских саванн. Высокая температура не оставляет места для сложной философии — она оставляет место только для выживания и резни.
Хирург слушал этот ледяной, монументальный монолог, считывая в нем не только геополитический анализ, но и личную, тысячелетнюю усталость существа, которое пережило все возможные климатические катастрофы.
Алфонсо затянулся в последний раз и щелчком отправил окурок в лужу. Сигарета зашипела и погасла.
— Именно поэтому мы везем ему идеальный механизм охлаждения амбиций, — губы Змиенко изогнулись в хищной, многообещающей улыбке. Он смотрел на Виктора, но в его голове уже вращался невидимый, блестящий титановый ротор. — Плутониевое сердце не знает жары. Пиролитический углерод не денатурирует. Мы вырежем его гниющую, сходящую с ума человечность и вставим вместо нее покорный Комитету двигатель. Мы станем для этого Левиафана абсолютными кардиохирургами.
Крид удовлетворенно кивнул, надевая перчатку обратно. В глазах бессмертного читалось одобрение: его главный инженер мысллил правильными, безжалостными категориями.
— Прекрасно сформулировано, доктор. Но операция на экваторе потребует от нас не только хирургической точности, но и абсолютной, подавляющей огневой мощи. Мбаса — не единственный игрок в регионе. Джунгли кишат повстанцами, наемниками и западными агентами, которые спят и видят, как бы прострелить нашему пациенту голову до того, как мы его починим.
Виктор оттолкнулся от гранитного парапета и жестом указал в сторону глухой промышленной зоны, где скрывались замаскированные въезды в «Сектор-П».
— Идемте, Ал. Пришло время спуститься в инженерные ангары. Я хочу показать вам транспорт и инструменты, с помощью которых мы будем насаждать нашу физиологию превосходства на африканском континенте. Поверьте, то, что вы там увидите, заставит вас забыть о существовании обычных автомобилей.
Трикстер внутри Ала хищно оскалился. Прогулка под весенним солнцем была окончена. Впереди ждали мазут, порох и тяжелая советская броня.
Спуск на минус третий ярус, в гигантские, гулкие инженерные ангары Двадцать восьмого отдела, всегда сопровождался резкой сменой акустического и обонятельного фона. Здесь не пахло формалином или озоном лабораторных центрифуг. Воздух был плотным, мужским, пропитанным тяжелыми фракциями машинного масла, горелой изоляцией, раскаленным металлом и пороховой гарью со стрельбищ.
Змиенко шагал вслед за бессмертным куратором по широкому, выложенному рифлеными стальными плитами проходу. Врач с холодным, профессиональным любопытством диагноста сканировал пространство.
Ангар был монументален. Под высокими, теряющимися во мраке сводами суетились десятки инженеров и механиков в замасленных комбинезонах. Искрили сварочные аппараты, выхватывая из полутьмы силуэты экспериментальной бронетехники и сложных станков с числовым программным управлением, которые обычная советская промышленность увидит разве что в следующем десятилетии.
Виктор Крид уверенно вел хирурга мимо разобранных танковых башен и штабелей артиллерийских снарядов. Куратор остановился перед массивным, закрытым брезентовым чехлом объектом, покоящимся на гидравлическом подъемнике в отдельном, ярко освещенном боксе.
— Знаете ли вы, Ал, в чем фундаментальная слабость любого диктатора третьего мира? — голос Виктора прозвучал ровно, перекрывая гул турбины на соседнем стенде. Бессмертный повернулся к Змиенко. — Не в экономике. И даже не в идеологии. Его слабость — в перемещении в пространстве. Ахиллесова пята тирана — это момент, когда он покидает свой укрепленный бункер и становится мишенью в открытом городе. Джон Кеннеди доказал эту физиологическую уязвимость в Далласе. Снайперская пуля, пробившая черепную коробку, поставила точку в его амбициях, какими бы великими они ни были. Кинетическая энергия пули оказалась сильнее харизмы.
Змиенко скрестил руки на груди, слегка наклонив голову. Фиалковые глаза трикстера сузились в предвкушении.
— Согласен, куратор. Черепные кости не предназначены для встречи с оболочечной пулей на скорости девятьсот метров в секунду. Биологический материал проигрывает баллистике вчистую, — баритон хирурга звучал сухо и расчетливо. — И как мы собираемся транспортировать нашего драгоценного, но пока еще слишком человечного полковника Мбасу по раскаленным улицам его столицы? На бронетранспортере? Это спровоцирует панику и продемонстрирует его страх перед собственной стаей.
Крид
