с сухим, металлическим щелчком закрыл латунные замки.
Змиенко подошел к окну, отодвинув тяжелую штору. За стеклом расстилался ночной, сырой Псков, погруженный в весеннюю слякоть и холод. Впереди хирурга ждал экватор — зона максимальной термодинамической энтропии, где белки денатурируют от тропической жары, а кровь закипает в венах от лихорадок и паранойи.
Но он вез туда абсолютный холод своего интеллекта.
Партия была расставлена. Стая биологических големов, управляемых радиочастотным излучением командирских часов, непробиваемая композитная броня советской «Барракуды» и плутониевое сердце — всё это были лишь монументальные декорации для его главного, личного хирургического вмешательства.
Циничный трикстер взял саквояж за ручку. Он был готов выйти на самую жаркую и кровавую сцену этого мира.
Глава 19
Четыре часа утра. Тот самый зыбкий, акварельный час, когда ночь уже отступает, а солнце еще прячется за горизонтом, окрашивая небо над Псковом в холодные, жемчужно-серые тона.
Альфонсо Змиенко сидел на пассажирском сиденье матово-черной «Барракуды», вальяжно закинув ногу на ногу. Тяжелый бронированный монстр скользил по абсолютно пустому, вымытому до блеска проспекту с грацией сытого леопарда. За рулем, неподвижный, как античное изваяние, сидел Виктор Крид.
Врач опустил сапфировое пулестойкое стекло на пару дюймов, впуская в салон свежий, влажный весенний ветер. Он с наслаждением затянулся дорогой сигаретой, прищурив фиалковые глаза. На нем был легкий, песочного цвета костюм-тройка из тончайшей итальянской шерсти, купленный у лучшего столичного фарцовщика, и белоснежная сорочка, верхние пуговицы которой были небрежно расстегнуты. От Альфонсо неуловимо пахло хорошим табаком, дорогим одеколоном с нотами бергамота и той вибрирующей, опасной мужской уверенностью, перед которой не могла устоять ни одна женщина.
Он больше не был сломанной машиной, запертой в склепе собственных воспоминаний. Он был дьявольски привлекательным, живым, дышащим полной грудью мужчиной, который наконец-то вспомнил вкус к этой чертовски интересной игре.
— Признайтесь честно, Виктор, — бархатный, глубокий баритон Ала нарушил тишину салона. В его голосе искрилась легкая, дразнящая насмешка. — Вы ведь стерли старый город и выстроили эти идеальные, параллельные проспекты исключительно ради того, чтобы потешить своего внутреннего перфекциониста? Посмотрите вокруг. Ни одной кривой линии. Ни одного пьяного прохожего. Безупречная геометрия абсолюта.
Крид не отрывал взгляда от дороги. Его профиль в предрассветном полумраке казался высеченным из гранита.
— Порядок — это единственная защита от энтропии, доктор. Я вычистил хаос, чтобы дать этой системе запас прочности.
— Порядок прекрасен для архитектуры, куратор, но он невыносимо скучен для биологии, — хирург тихо, сочно рассмеялся, стряхивая пепел в приоткрытое окно. — Город без изъянов мертв. Ему не хватает… живописной грязи. Непредсказуемости. Ему не хватает красивых женщин в слегка помятых шелковых платьях, возвращающихся домой под утро, с размазанной помадой и туфлями в руках. Вы создали великолепный мавзолей, Виктор. Но жить в нем категорически невозможно.
Бессмертный чуть повернул голову, бросив на своего спутника долгий, оценивающий взгляд.
— Вы поразительно быстро оттаяли, Альфонсо Исаевич. Еще недавно вы рассуждали о тщетности бытия с граненым стаканом в руке, а сегодня сыплете комплиментами в адрес помятых платьев.
— Весна, куратор! — Змиенко широко, обезоруживающе улыбнулся. — Соки земли пришли в движение. Метаболизм требует новых впечатлений, а гормональный фон настоятельно рекомендует сменить декорации. К тому же, мы летим в Марокко. Раскаленный песок, запах специй и метиски с французской кровью. Говорят, от смешения генных пулов рождаются удивительно красивые и темпераментные экземпляры. Я планирую провести ряд… глубоких этнографических исследований, пока мы будем добираться до нашего пациента.
— Только постарайтесь, чтобы ваши этнографические исследования не помешали основной операции, Казанова, — сухо усмехнулся Крид, направляя тяжелую машину к контрольно-пропускному пункту военного аэродрома.
— Одно другому не мешает. Твердая рука хирурга требует регулярной дофаминовой разрядки, — легко парировал Ал, поправляя манжеты.
Кортеж, состоящий из черной «Барракуды» и двух крытых военных грузовиков охраны, миновал шлагбаумы и выехал на бетонную гладь взлетно-посадочной полосы.
Там, в бледных лучах восходящего солнца, возвышался исполин. Военно-транспортный самолет Ан-22 «Антей» раскинул свои колоссальные крылья, словно доисторический птеродактиль. Воздух дрожал от низкого, утробного рева его четырех турбовинтовых двигателей, наполняя пространство едким, дурманящим запахом сгоревшего авиационного керосина.
Альфонсо вышел из машины, поправив лацканы пиджака. Ветер мгновенно растрепал его темные волосы.
Работа кипела. Солдаты спецбатальона Двадцать восьмого отдела, молчаливые и быстрые, уже опустили гигантскую хвостовую аппарель самолета. Лебедки с натужным воем затягивали в чрево «Антея» тяжелую «Барракуду». Следом за матовым Левиафаном на погрузчиках поплыли три массивных, покрытых сизой изморозью криогенных контейнера.
Внутри этих стальных саркофагов, погруженные в глубокий медикаментозный сон, спали суперсолдаты — клоны Виктора, лишенные души и страха големы, послушная стая, готовая по первой команде разорвать Африку на куски.
У трапа стояла молодая женщина-офицер с планшетом в руках. Строгая форменная юбка, собранные в тугой узел волосы и сосредоточенное, непроницаемое лицо.
Змиенко, элегантно держа в одной руке кожаный саквояж с хирургическими инструментами, а в другой — свинцовый кофр с плутониевым сердцем, подошел к ней. Он двигался с той хищной, расслабленной уверенностью, от которой у женщин перехватывает дыхание.
— Доброе утро, товарищ старший лейтенант, — Альфонсо остановился в непозволительной близости от нее, глядя сверху вниз своими завораживающими фиалковыми глазами. Его губы дрогнули в полуулыбке. — Вы так сурово хмурите эти очаровательные брови, что мне хочется немедленно признаться во всех государственных изменах.
Девушка подняла глаза, столкнулась с его насмешливым, обжигающим взглядом, и строгая военная выправка дала мгновенную трещину. На ее бледных щеках предательски вспыхнул густой румянец.
— До… документы, товарищ академик, — сбиваясь, пробормотала она, пытаясь отвести глаза, но магия трикстера уже работала безотказно.
— Мои документы, милая девушка, засекречены так же надежно, как и рецепт моей безупречной привлекательности, — он мягко, кончиками пальцев коснулся края ее планшета, словно передавая электрический разряд. — Но если вы настаиваете, мы можем обсудить их в более неформальной обстановке. Скажем, за ужином. После моего возвращения из тропиков.
— Альфонсо, оставьте в покое диспетчерскую службу. Нам пора подниматься, — раздался за его спиной холодный, как жидкий азот, голос Крида. Бессмертный уже стоял на аппарели, глядя на хирурга с тяжелым неодобрением.
— Иду, Виктор! Не будьте таким занудой, дайте человеку попрощаться с родиной, — со смехом бросил Змиенко.
Он подмигнул совершенно ошарашенной девушке-офицеру, оставив ее с горящими щеками и колотящимся сердцем, и легким, пружинистым шагом взбежал по металлическому трапу навстречу ревущим двигателям.
Трикстер был в своей лучшей форме. Партия начиналась. Впереди его ждал десятичасовой перелет, стратосферный холод, а затем — раскаленный
