Ваш надпочечник только что выбросил в кровь порцию адреналина. Капилляры на скулах наполнились кровью. Вы испуганы моим нахальством, но ваша биология умнее социальных условностей. Она уже реагирует на меня. Она ждет продолжения.
Метиска сглотнула. Она смотрела в эти фиалковые, дьявольские глаза и понимала, что тонет. Этот мужчина препарировал ее реакцию, раскладывал ее возбуждение на химические элементы, и именно эта холодная, бесстыдная клиническая честность возбуждала ее сильнее любых стихов о любви.
— И какое же лечение пропишет доктор? — ее голос упал до интимного шепота. Зрачки расширились, почти полностью поглотив голубую радужку.
— Перераспределение ресурсов, — баритон Ала стал еще ниже, резонируя прямо у нее под ребрами. — Мы покинем эту душную зону. Я обеспечу вашей эндокринной системе такой мощный всплеск дофамина и окситоцина, что ваш мозг перезагрузится, забыв о жаре. Идеальная, тотальная калибровка.
Через пять минут тяжелые деревянные двери номера на втором этаже захлопнулись за ними, отрезав звуки улицы.
В полумраке комнаты, под мерное гудение старого кондиционера, трикстер приступил к своей терапии. Никакой лишней нежности, только слепящая, расчетливая механика страсти. Альфонсо избавлял ее от легкого льняного платья так же виртуозно, как снимал бы хирургическую повязку.
Ее фарфоровая кожа горела. Контраст его прохладных губ и ее пылающей шеи заставлял девушку выгибаться дугой. Змиенко играл на ее нервных окончаниях с гениальной жестокостью виртуоза. Он знал каждую эрогенную зону, каждую точку, где концентрация рецепторов была максимальной. Его укусы на ее ключицах были выверены до миллиметра — достаточно сильно, чтобы вызвать легкий болевой шок и спровоцировать выброс эндорфинов, но не настолько, чтобы оставить глубокий след.
Они сплелись на прохладных простынях. Голубоглазая метиска стонала, впиваясь ногтями в его литые плечи, теряя рассудок от этой властной, безжалостной ритмики. Африканская кровь в ней требовала дикости, а французская — изящества, и циничный хирург дал ей всё это в одном флаконе чистого, концентрированного порока.
Когда химический шторм достиг своего апогея, разорвав тишину номера высоким, прерывистым криком девушки, Альфонсо почувствовал, как его собственная нейронная сеть наконец-то пришла в идеальный баланс. Дофаминовые рецепторы трикстера были откалиброваны. Статическое напряжение стратосферного перелета сброшено.
Врач лежал на спине, глядя в потолок, пока девушка, тяжело дыша, уткнулась мокрым от пота лицом в его грудь. Ее сердце всё еще билось в сумасшедшем ритме.
Алфонсо мягко, но отстраненно погладил ее по темным волосам. В его фиалковых глазах больше не было страсти. Только холодный, кристально чистый интеллект. Эксперимент прошел безупречно. Инструмент заточен.
Пора было возвращаться к «Барракуде». Настоящие, кровавые игры ждали его в пустыне.
Солнце медленно, но неотвратимо клонилось к западу, заливая каменистую пустошь густым, кроваво-медным светом. Транзитный город с его прохладными отелями остался далеко позади, растворившись в пыльном мареве.
Альфонсо Змиенко сидел в ледяном салоне «Барракуды», насвистывая какой-то легкий французский мотивчик. Он небрежно, глядя в зеркало заднего вида, перевязывал шелковый галстук. От хирурга густо пахло женским потом, дорогим отельным мылом и абсолютным физиологическим триумфом.
— Вы застегнули рубашку не на ту пуговицу, Дон Жуан, — не отрывая взгляда от дороги, сухо бросил Виктор Крид. — И от вас несет так, словно вы ограбили парфюмерную лавку в Марселе. Вы уложились в два часа сорок минут. Ваша пунктуальность почти искупает вашу патологическую тягу к спариванию.
— Я называю это калибровкой инструментария, куратор, — Алфонсо весело рассмеялся, перестегивая пуговицу. — И смею вас заверить, местная генетика — это просто праздник. Французская утонченность плюс африканская выносливость. Моя эндокринная система сейчас поет от восторга. Я готов оперировать хоть на капоте этой машины.
— Поберегите энтузиазм. Мы въезжаем в «красную зону», — Крид плавно крутанул тяжелый руль, направляя черного Левиафана в узкое, глубокое ущелье — высохшее русло древней реки. Отвесные стены из красного песчаника сомкнулись над ними, образовав идеальный огневой мешок.
Змиенко только открыл рот, чтобы отпустить очередную шутку про архитектуру, как первый выстрел разорвал тишину.
Тяжелая пуля ударила прямо в лобовое стекло, ровно напротив лица хирурга. Звук был такой, словно по наковальне с размаху ударили кувалдой. Алфонсо инстинктивно отшатнулся, моргнув. На сапфировом триплексе толщиной в восемь сантиметров не появилось даже трещины — только крошечное белесое пятно растертого в пыль свинца.
Следом со скал обрушился шквал огня. Треск десятков изношенных «Калашниковых» слился в один сплошной рев. Пули барабанили по матово-черному кузову, выбивая искры, но композитная броня из карбида бора проглатывала кинетическую энергию с равнодушием носорога, на которого напали комары.
— Твою мать, — Змиенко стряхнул с лацкана несуществующую пылинку. — Только я расслабился. Виктор, скажите мне, что это не ваши африканские партнеры вышли нас встречать.
— Кочевники. Дикие берберы, — голос куратора оставался абсолютно, пугающе ровным. Он даже не пригнулся. Крид плавно нажал на тормоз, и тяжелая машина остановилась прямо посреди этого свинцового града. Два грузовика замерли следом. — Видят богатый конвой. Действуют на инстинктах.
— Стрелять из ржавых автоматов по композитной броне — это всё равно что лечить сифилис подорожником, — Алфонсо раздраженно вздохнул, доставая серебряный портсигар. — Никакого понимания сопротивления материалов.
Крид не стал доставать оружие. Он просто оттянул край рукава и большим пальцем нажал на заводную головку своих советских командирских часов.
Едва уловимый, режущий слух писк ушел в эфир.
То, что произошло дальше, Змиенко наблюдал сквозь пулестойкое стекло с хищным, профессиональным восхищением. Тентованные кузова грузовиков распахнулись синхронно. Из полумрака, прямо под пули, не издавая ни единого звука, выскользнули бледные фигуры големов. Никакой суеты. Никаких криков.
Суперсолдаты вскинули короткие, черные «Валкирии». Раздалось ритмичное покашливание интегрированных глушителей.
Хирург видел, как тяжелые дозвуковые пули калибра 9 миллиметров находят свои цели на скалах. Это была не перестрелка, а клиническая ампутация противника. Берберов буквально сносило с уступов. Законы гидродинамического шока работали безупречно: пули со смещенным центром тяжести кувыркались в телах, превращая внутренние органы кочевников в кровавый паштет за миллисекунды.
Бойня закончилась ровно через сорок секунд. Наступила звенящая тишина, прерываемая лишь хрипом умирающих где-то наверху.
— Выходим, Ал. Пора заняться дипломатией, — Крид открыл дверь.
В салон мгновенно ворвался раскаленный, пахнущий кордитом и кровью воздух. Змиенко вышел следом, щурясь от солнца. Один из големов — с простреленным навылет плечом, из которого густо сочилась синтетическая плазма (на бледном лице монстра не дрогнул ни один мускул) — приволок и бросил к ногам куратора единственного выжившего.
Молодой бербер в грязном тюрбане трясся мелкой дрожью, вжимаясь в песок. Он переводил расширенные от первобытного ужаса глаза с бледных демонов на
