колониальном отеле. Это было жестокое, первобытное столкновение двух доминирующих организмов на краю света.
L’enchanteresse(л’аншантрес — чаровница) сорвала с него шелковую рубашку с такой животной силой, что перламутровые пуговицы брызнули в темноту. Ее крепкие руки, привыкшие удерживать поводья строптивого верблюда, до боли впились в его спину. Змиенко ответил с той же хищной, бескомпромиссной жадностью. Он повалил ее на остывающий песок; его прохладные пальцы скользили по горячей, влажной коже, вызывая у нее крупную, сладкую дрожь.
Контраст температур и темпераментов сводил с ума. Альфонсо брал эту дикую, непокорную королеву пустыни с холодной, математической точностью блестящего анатома, знающего, как довести нервную систему до звенящего коллапса. Их дыхание смешивалось, превращаясь в густой белый пар в морозном воздухе. La tigresse(ля тигрес — тигрица) кусала его плечи, оставляя на бледной коже темные отметины, а он неумолимо подчинял ее себе, ломая гордое сопротивление идеальным, сокрушительным ритмом, пока она не вскрикнула, до предела выгнувшись дугой под россыпью безразличных магрибских звезд.
Симбиоз двух хищников увенчался абсолютным, ослепительным катарсисом. Мощный эндокринный шторм прокатился по их телам, оставив после себя лишь тяжелое, рваное дыхание и триумф победы над энтропией.
Рассвет над Сахарой наступил так же резко, как и ночь. Первые лучи солнца, еще робкие и бледные, прорезали горизонт, мгновенно стирая ночные тени и согревая воздух.
Альфонсо стоял на вершине дюны, уже застегнув свежую, запасную рубашку. Его волосы были небрежно растрепаны ветром, но точеное лицо выражало абсолютную, сытую безмятежность. Трикстер взял от этой ночи всё, что требовалось его гениальному мозгу.
La maîtresse du désert(ля метрэс дю дезер — госпожа пустыни) лежала на песке внизу, небрежно завернувшись в свои синие ткани. La belle sauvage(ля бэль соваж — прекрасная дикарка) не спала. Она молча смотрела ему вслед своими черными, нечитаемыми глазами, хранящими древние тайны кочевников. Он не стал оборачиваться и прощаться — в суровом мире хищников сентиментальность излишня.
Врач легко, пружинисто сбежал по склону бархана к лагерю.
«Барракуда» уже глухо и нетерпеливо урчала заведенным двигателем. Бледные големы сидели в грузовиках, невидимые и безмолвные. Виктор Крид стоял у открытой бронированной двери машины, бесстрастно глядя на приближающегося хирурга.
— Вы выглядите так, Альфонсо Исаевич, словно только что сорвали банк в Монте-Карло и выиграли целое государство, — сухо заметил бессмертный куратор.
— Я выиграл нечто гораздо более фундаментальное, Виктор. Идеальный гормональный баланс, — Альфонсо сел на кожаное пассажирское сиденье, с глухим стуком захлопнув тяжелую дверь. — Моя нервная система работает как часы, а руки тверды как никогда. Я готов вскрывать грудную клетку кому угодно. Хоть самому дьяволу.
Крид нажал на педаль газа. Черный матовый Левиафан рванулся с места, оставляя за собой густое облако красной пыли, навстречу стремительно разгорающемуся солнцу. Впереди, в самом сердце тропического ада, их ждал бетонный бункер полковника Мбасы, где несовершенная биология должна была наконец-то уступить место абсолютной, вечной механике.
Глава 20
Черная, покрытая плотным слоем въедливой латеритной пыли «Барракуда» упрямо прогрызала себе путь сквозь экваториальную саванну. За пулестойким сапфировым триплексом раскинулась территория, на которой заканчивались не только асфальтированные дороги, но и последние остатки геополитического здравого смысла.
Воздух снаружи плавился, искажая очертания редких, узловатых баобабов. Термометры фиксировали критические плюс сорок пять в тени.
Внутри бронированного советского Левиафана царила выверенная, искусственная зима. Мощный компрессор кондиционера гнал по салону ледяной воздух. Альфонсо Змиенко сидел на пассажирском кресле, лениво потягивая прохладную минеральную воду из запотевшей стеклянной бутылки. Его тяжелый итальянский пиджак покоился на заднем сиденье, уступив место безупречно выглаженной песочной рубашке-сафари из тончайшего хлопка.
Фиалковые глаза хирурга с насмешливым, абсолютно ледяным интересом изучали аборигенов, провожающих их кортеж тяжелыми, плотоядными взглядами с обочин.
Местная биология была великолепна в своей пугающей, первобытной эффективности. Литые, блестящие от обильного пота мышцы с минимальным процентом подкожного жира. Сложная геометрия ритуальных шрамов на груди и лицах. Зубы, педантично спиленные в форме острых равнобедренных треугольников — идеальный инструмент для разрыва мышечных волокон.
Но самым сюрреалистичным элементом этого пейзажа, ломающим любую логику, был их арсенал. На худых, жилистых плечах каннибалов небрежно висели новенькие, щедро смазанные густым слоем космолина автоматы Калашникова. На шеях некоторых племенных вождей вместо традиционных ожерелий из леопардовых клыков сверкали тяжелые латунные ленты с патронами калибра 7.62.
— Знаете, Виктор, я всегда искренне восхищался аналитическим аппаратом нашего родного московского Политбюро, — бархатный, глубокий баритон Ала разорвал гудение кондиционера. Врач тихо, сочно рассмеялся, откидываясь на подголовник. — Это же нужно обладать поистине феноменальной альтернативной одаренностью, чтобы снабдить новейшим стрелковым оружием племя абсолютных, беспримесных людоедов.
Крид, чьи руки в тонких кожаных перчатках уверенно сжимали руль, даже не повернул головы. Его профиль оставался непроницаемым.
— Москва классифицирует их как ценных союзников в регионе, доктор. Национально-освободительное движение, яростно борющееся с империалистическим наследием. Резидентура докладывала, что они регулярно зачитывают цитаты Ленина по своему единственному, украденному у миссионеров радиоприемнику.
— О да! Их приверженность идеям Карла Маркса просто поражает воображение! — Змиенко не смог сдержать широкой, дьявольской улыбки трикстера. — Они восприняли концепцию «уничтожения классового врага» с пугающей, безупречной физиологической буквальностью. Зачем тратить время на политическое перевоспитание буржуазии, Виктор, если ее можно просто запечь в банановых листьях с добавлением кокосового молока?
Хирург указал длинным, прохладным пальцем на молодого воина, целящегося в их бронированный автомобиль из АКМ. От аборигена, даже сквозь угольные фильтры машины, едва уловимо тянуло специфическим коктейлем запахов: тяжелыми углеводородами оружейной смазки и сладковатым ароматом термически обработанных человеческих белков.
— Наши теоретики решили, что раз эти прекрасные люди с таким отменным аппетитом жрут бывших французских колонизаторов, значит, они — ярые, идейные коммунисты, — продолжил Альфонсо, наслаждаясь звучанием собственного сарказма. — Чистейший кулинарный марксизм. Посмотрите на этого борца с капиталом у обочины. Его нейронные связи понятия не имеют, как работает газоотводная трубка автомата, зато его пищеварительный тракт прекрасно знает, какая часть человеческого бедра усваивается быстрее всего. Дайте им еще пару цинков с патронами, и они сожрут соседнюю республику исключительно из чувства глубокой пролетарской солидарности.
— Идеология — это всего лишь смазка для механизмов логистики, Альфонсо Исаевич, — холодно и веско отозвался бессмертный бог подземелий, плавно объезжая глубокую выбоину в красной земле. — Нам, и Комитету в частности, абсолютно плевать, какие именно аминокислоты они расщепляют на ужин. До тех пор, пока они создают здесь буферную зону первобытного хаоса, через которую физически не способны пройти западные спецслужбы, их желудочный сок работает на наши геополитические интересы.
— Вы
