прагматик до мозга костей, куратор. Скучно, но эффективно. Однако эстетика этого экваториального абсурда всё равно восхитительна.
Змиенко сделал еще один глоток ледяной воды. Мир за окном окончательно сошел с ума, превратившись в кровавый, сюрреалистичный театр, где смешались передовая баллистика и желудочные ферменты. И трикстер наслаждался каждым актом этой пьесы, понимая, что в этой пищевой цепи их черный бронированный Левиафан находится на самой недосягаемой вершине.
Спустя три сотни километров удушливой красной пыли саванна сменилась редким кустарником, а невидимая граница возвестила о въезде на территорию бывшей французской колонии. Деколонизация, которую так восторженно воспевали в европейских газетах, здесь обернулась скоростной, некротической ампутацией государственности. Как только белые офицеры покинули свои виллы с бассейнами, территория мгновенно и кроваво раскололась на пять враждующих племен. Власть в этой зоне тотальной социальной энтропии измерялась исключительно калибром стволов и количеством отсеченных голов конкурентов.
Кортеж Двадцать восьмого отдела медленно въехал на центральную площадь полуразрушенного городка, превращенную победившей фракцией в стихийный невольничий рынок. Пленников из проигравших племен сгоняли в деревянные загоны, обменивая человеческую плоть на патроны, бензин и продовольствие.
Виктор Крид остановил «Барракуду», позволив бледным големам из грузовиков расчистить путь сквозь кричащую, вооруженную мачете и автоматами толпу.
Альфонсо Змиенко, которому наскучила ледяная стерильность салона, решил размять затекшие мышцы. Выйдя из кондиционированного рая в обжигающее пекло, он неспешно направился к ближайшей клети, брезгливо обходя лужи быстро сворачивающейся на жаре крови. Его острый, тренированный взгляд диагноста мгновенно вычленил из безликой биомассы рабов одну аномалию.
Это был высокий, неестественно худой мавр с разбитыми в кровь губами. В отличие от остальных пленников, чья центральная нервная система уже сдалась, погрузив их в тупую, скотскую покорность, в глазах этого человека метался яростный, бессильный интеллект.
— Pardonnez-moi, monsieur(Простите, мсье), — хрипло, пересохшим горлом, но на безупречном парижском диалекте произнес раб, бросившись к прутьям клетки. — Вы европеец. Вы не похожи на этих местных мясников. Умоляю, свяжитесь с посольством…
Темные брови хирурга удивленно и изящно поползли вверх.
— Какой восхитительный фонетический парадокс, — Змиенко присел на корточки, разглядывая пленника своими проницательными фиалковыми глазами. — В вашей физиологии нет ни капли европейской ДНК, но ваша артикуляция выдает как минимум пять лет жизни на левом берегу Сены.
— Сорбонна. Факультет политических наук и международного права, — раб гордо вскинул подбородок, несмотря на грубые веревки, стягивающие запястья. — Мое имя Жан Поль Нгуду Тамси. Мой отец был вождем южной провинции. Я вернулся, чтобы помочь своему народу построить демократическое общество, но эти животные вероломно напали ночью…
Альфонсо искренне, раскатисто расхохотался. Звук его смеха был настолько плотным и властным, что местные головорезы опасливо обернулись, покрепче перехватив свое оружие.
— Демократическое общество! О, святая наивность парижских кофеен! Вы приехали лечить терминальную стадию рака печени аспирином и цитатами Вольтера, — баритон хирурга источал чистейший, концентрированный сарказм. — Как физиолог, я вынужден констатировать: ваша нейронная сеть совершенно не адаптирована к местному климату, Жан Поль. Эволюция не прощает такого вопиющего идеализма.
Хирург выпрямился, отряхнув невидимую пылинку с песочной рубашки, и властным жестом подозвал жирного работорговца, на шее которого болтался изношенный пистолет-пулемет.
— Сколько хочешь за этого философа?
Местный смерил взглядом безупречно чистого Альфонсо, покосился на матового черного Левиафана за его спиной и жадно, по-звериному облизнулся.
— Пятьдесят патронов, белый. Или три канистры хорошего дизеля.
Змиенко презрительно скривил тонкие губы.
— У него ярко выраженный мышечный катаболизм, истощенное гликогеновое депо и начинающаяся цинга, — клиническим, сухим тоном отрезал врач. — За эту груду костей нельзя дать даже бракованную обойму. Я даю ящик советской сгущенки. Концентрированная углеводная бомба. Сладкое молоко. Твои женщины будут визжать от восторга.
Сделка была заключена за две минуты. Работорговец, пуская слюни на синие жестяные банки, которые големы бесшумно выгрузили из кузова, поспешно перерезал веревки на руках мавра своим охотничьим ножом.
— Вы спасли мне жизнь, мсье! — Жан Поль выпал из клетки, едва не плача от благодарности, и попытался схватить хирурга за руку. — Мой народ никогда не забудет…
— Остыньте, студент, — Альфонсо брезгливо отступил на шаг, выставив вперед ладонь. — Я не Красный Крест и не гуманитарная миссия. Я купил ваш организм исключительно потому, что мне стало невыносимо скучно в дороге, а ваша оторванная от реальности психология представляет забавный контраст с окружающей средой. С этого момента забудьте про Сорбонну. Вас зовут Пятница. Полезете в кузов к охране, будете переводить нам местный диалект и чистить мою обувь до блеска.
Мавр застыл. На его изможденном лице отразилось глубочайшее оскорбление.
— Пятница⁈ Je m’appelle Jean Paul!(Меня зовут Жан Поль!) Я дипломированный юрист, я свободный человек, и я не потерплю такого унизительного…
Трикстер сделал один неуловимо быстрый, хищный бросок вперед. Его длинные, прохладные пальцы стальной, математически выверенной хваткой сомкнулись на горле дипломированного юриста, точно сдавив каротидный синус. Приток кислорода к мозгу мавра мгновенно сократился. Жан Поль захрипел, широко распахнув глаза, в которых отразился первобытный ужас перед этими безжалостными, дьявольскими фиалковыми радужками.
— Послушай меня внимательно, кусок наивного политологического мяса, — бархатно, почти ласково прошептал Альфонсо прямо в лицо задыхающемуся мавру. — Женевская конвенция и права человека остались где-то на Елисейских полях. Здесь работают только законы термодинамики и пищевой цепи. Ты либо мой Пятница, который едет с нами, дышит и регулярно получает сухпаек, либо я прямо сейчас отпускаю пальцы и оставляю тебя на этом раскаленном песке, где из твоих интеллектуальных костей местная демократия сварит отличный, наваристый бульон. Кивни, если твоя парижская кора головного мозга усвоила эту простую физиологическую истину.
Жан Поль отчаянно, судорожно закивал, чувствуя, как сознание начинает меркнуть от гипоксии.
Змиенко плавно разжал пальцы и брезгливо вытер их белоснежным носовым платком.
— Отличный мальчик. Метаболизм восстанавливается, инстинкт самосохранения функционирует нормально, — трикстер ослепительно улыбнулся. — А теперь марш в кузов. И чтобы я больше не слышал ни единого слова о Руссо или Вольтере.
Альфонсо повернулся и пружинистым шагом направился обратно в прохладное чрево «Барракуды», безмерно довольный своей маленькой, издевательской инвестицией в дорожные развлечения. Партия в этом экваториальном аду становилась всё интереснее.
Выжженная безжалостным ультрафиолетом саванна капитулировала внезапно. Едва кортеж Двадцать восьмого отдела пересек невидимую изотерму, как мир вокруг стремительно сомкнулся, превратившись в сплошную, удушающую зеленую стену. Экваториальный лес поглотил их, отрезав прямые солнечные лучи и погрузив пространство во влажный, гнилостный полумрак.
Воздух здесь перестал быть газом. Он превратился в плотный, тяжелый бульон, состоящий из испарений, аммиака,
