черную машину, на которой не было ни одной пробоины.
Альфонсо подошел к пленнику. Трикстер присел на корточки, заглядывая бандиту прямо в лицо. От хирурга всё еще пахло французским одеколоном, что в этом пропахшем порохом ущелье казалось полным сюрреализмом.
— Salut, mon ami, — мягко, почти по-дружески произнес Алфонсо на безупречном французском. Он похлопал дрожащего бербера по пыльной щеке. — Ну зачем же так грубо? Вы ведь просто хотели нас ограбить, да? Экспроприировать ресурсы у богатых чужаков?
Врач поднял голову и весело посмотрел на Крида, стоящего рядом каменной глыбой.
— Виктор, вы только посмотрите! Они тут пытаются строить коммунизм в отдельно взятой пустыне! Классовая борьба, отнять и поделить. Умилительно до слез.
Алфонсо снова повернулся к кочевнику, и его голос внезапно потерял теплоту, став сухим и лязгающим, как затвор автомата.
— Проблема в том, мой пустынный друг, что дедушка Маркс ничего не писал про композитную броню и нейроинтерфейсы. Вы кидаетесь свинцом в титан. Это не классовая борьба. Это грубое нарушение законов физики. Вы попытались перераспределить наши ресурсы, но выяснилось, что у нашей буржуазии калибр толще, а плоть… — он кивнул на голема, не обращающего внимания на дыру в плече, — плоть вообще ничего не чувствует.
Змиенко грациозно поднялся на ноги, отряхивая колени от красной пыли. Он брезгливо вытер пальцы белоснежным платком.
— Урок окончен. Виктор, отпустите бедолагу. Пусть бежит к своим старейшинам и расскажет, что в пустыню приехали новые боги на черной железной колеснице. И что эти боги не торгуются. Законы термодинамики изменились.
Крид едва заметно кивнул. Големы, повинуясь радиосигналу часов, развернулись и безмолвно запрыгнули обратно в раскаленные кузова грузовиков.
Трикстер ослепительно улыбнулся берберу, подмигнул ему и сел обратно в кондиционированный рай «Барракуды». Кортеж тронулся, оставляя кочевника сидеть на песке среди трупов. Впереди хирурга ждала ночь на границе Сахары и встреча с той, чья генетика обещала быть куда интереснее, чем у французских метисок.
Ночь обрушилась на Сахару с той же бескомпромиссной стремительностью, с какой гильотина отсекает голову приговоренному.
Термодинамический маятник с размаху качнулся в обратную сторону: раскаленный за день песок начал торопливо отдавать тепло в ясное, лишенное облаков небо. Температура рухнула с сорока градусов до обжигающих десяти тепла. Звезды над пустыней казались россыпью битого, ледяного хрусталя, небрежно брошенного на черный бархат мироздания.
Кортеж Двадцать восьмого отдела встал лагерем в глубокой котловине между высокими, похожими на застывшие океанские волны дюнами. Двигатель «Барракуды» тихо потрескивал, остывая во мраке. Бледные големы, абсолютно равнодушные к перепадам температур, застыли по периметру лагеря безупречными, неподвижными статуями, сжимая в руках матовые «Валкирии».
Змий стоял у капота машины, накинув поверх белоснежной рубашки кашемировое пальто. Он закурил, с наслаждением вдыхая морозный, сухой воздух, очищающий легкие от дневной пыли.
Гости появились из темноты бесшумно, словно духи песков. Никакого бряцания оружия, ни единого крика. Просто в какой-то момент на гребне бархана вспыхнули смоляные факелы, выхватив из мрака фигуры закутанных в синие ткани всадников на верблюдах.
Туареги. Племя, не признающее границ, паспортов и государственных законов.
Виктор Крид даже не шелохнулся, лишь привычно положил палец на заводную головку командирских часов, готовый в любую секунду спустить с цепи своих монстров. Но стрелять кочевники не спешили. Толпа расступилась, и вниз, прямо к советскому Левиафану, легко сбежала высокая, статная фигура.
Это был матриархат в его самом чистом, первобытном и пугающе-прекрасном проявлении.
La souveraine(ля суверен — повелительница) подошла к свету галогеновых фар «Барракуды», откинула с лица плотную ткань цвета индиго, и трикстер почувствовал, как его пульс радостно, хищно ускорился.
Кожа la reine des sables(ля рэн де сабль — королевы песков) была цвета темного, отполированного веками эбенового дерева — абсолютный, безупречный меланиновый щит, созданный эволюцией для выживания под радиоактивным солнцем экватора. В анатомии l’amazone(л’амазон — амазонки) не было ни грамма лишнего жира, только литые, длинные мышцы хищницы, привыкшей к бесконечным переходам и борьбе за выживание. Высокие, рубленые скулы, черные, как глубочайшая ночь, глаза и тяжелые серебряные браслеты на тонких запястьях, подчеркивающие дикую грацию каждого движения.
La panthère noire(ля пантер нуар — черная пантера) остановилась в трех шагах от Альфонсо, бесстрашно разглядывая чужаков.
— Вы оставили мясо в ущелье, — голос предводительницы прозвучал низко, с сильным, гортанным акцентом французского. — Это были глупые шакалы, но это были наши шакалы.
Змиенко плавно оттолкнулся от капота и сделал шаг навстречу. Он возвышался над ней, источая аромат дорогого табака, бергамота и холодную, бескомпромиссную мужскую власть.
— Они оказались отвратительными физиками, ma reine(моя королева), — бархатный баритон хирурга окутал ночной воздух, словно теплый шелк. — Они имели неосторожность нарушить законы баллистики, и эволюция их безжалостно выбраковала. Мы же, напротив, предпочитаем более… созидательный обмен ресурсами.
Cette beauté fatale(сэт ботэ фаталь — эта роковая красавица) не отвела взгляд. Ее черные глаза вспыхнули опасным огнем. Она смотрела на этого бледного, дьявольски привлекательного чужака, и ее первобытная биология альфа-самки безошибочно считывала его ранг. Перед ней стоял не торговец пряностями и не заблудившийся солдат легиона. Перед ней стоял высший хищник.
— И какие же ресурсы может предложить великой пустыне человек, чья плоть бела, словно кость мертвеца, выбеленная солнцем? — предводительница шагнула ближе, так что Альфонсо уловил ее дурманящий шлейф — смесь горькой мирры, сухой земли и горячей, здоровой крови.
— Идеальную генетику. И ночь, в которой мы благополучно забудем про геополитику, — Альфонсо улыбнулся своей знаменитой, обезоруживающей улыбкой трикстера. Он медленно поднял руку и кончиками холодных пальцев коснулся тяжелого серебряного кулона на ее груди. — Ваша терморегуляция безупречна. Ваш мышечный тонус феноменален. Вы — абсолютный венец адаптации к этой пустоши. Позвольте мне, как скромному служителю науки, изучить этот феномен… более детально.
La déesse d’ébène(ля деэс д’эбен — эбеновая богиня) поняла его без перевода. Сильная, независимая правительница племени, она привыкла брать лучших самцов для продолжения рода и собственного удовольствия. И этот дерзкий, холодный северянин с фиалковыми глазами подходил ей безукоризненно.
Она резко развернулась и пошла прочь от лагеря, в слепую темноту высоких дюн. Змиенко, легко скинув кашемировое пальто на капот автомобиля, последовал за ней, бросив на ходу усмехающемуся Криду:
— Я ненадолго, Виктор. Не скучайте без меня.
Они ушли за высокий бархан, где ледяной ветер давно сгладил все человеческие следы. Песок здесь был обжигающе холодным, словно стеклянная крошка.
Никаких лишних слов больше не требовалось. Это была не классическая любовь и даже не та изысканная, салонная страсть, которую Альфонсо практиковал в
