и плавился совершенно иной мир.
Кортеж покинул оцепленную военную зону и, сопровождаемый лишь облаком пыли, втянулся в лабиринт узких, кричащих улиц окраинной медины. Черная, приземистая машина, лишенная хрома и номеров, плыла сквозь толпу, как глубоководная акула сквозь стаю пестрых тропических рыб.
Альфонсо придвинулся ближе к стеклу. Его фиалковые глаза, обрамленные густыми ресницами, сканировали органический хаос за бортом с жадным, клиническим интересом эстета.
Рынок бурлил. Люди в длинных джеллабах кричали, размахивали руками, заключая сделки. На раскаленных прилавках, облепленные жирными изумрудными мухами, лежали разрубленные туши баранов. Темно-бордовая, густая кровь медленно стекала по деревянным колодам на потрескавшуюся землю, мгновенно сворачиваясь и высыхая под безжалостным ультрафиолетом. Воздухозаборники «Барракуды» втягивали этот коктейль, и даже угольные фильтры не могли полностью убить тяжелый, дурманящий запах зиры, шафрана, кардамона и свежей плоти.
— Какая восхитительная, первобытная энтропия, — промурлыкал Альфонсо, изящно закидывая ногу на ногу. Он одернул манжеты своей белоснежной сорочки, наслаждаясь контрастом между ледяным салоном и раскаленной преисподней за окном. — Посмотрите на них, Виктор. Их терморегуляция работает на пределе биологических возможностей.
Крид, неотрывно следящий за дорогой, лишь чуть заметно повел бровью.
— Я вижу лишь неорганизованную биомассу, создающую помехи для движения транспорта, — холодно отозвался бессмертный, плавно нажимая на клаксон. Низкий, корабельный рев заставил торговцев в ужасе отшатнуться от черного капота.
— Вы смотрите как тактик, а нужно смотреть как физиолог! — баритон трикстера вибрировал от удовольствия. Альфонсо указал длинным пальцем на проходящего мимо водоноса, чья темная кожа блестела от пота. — Обратите внимание на периферическую вазодилатацию. Их капилляры расширены до максимума, чтобы отдавать тепло. Сердце перекачивает кровь в бешеном ритме. Меланин в их эпидермисе образует идеальный щит от радиационного фона солнца. Они — совершенные машины для выживания в условиях, где мы с вами сварились бы за час.
Хирург откинулся на спинку кресла, и на его губах заиграла та самая ослепительная, дьявольская улыбка казановы, почувствовавшего запах новой, неизведанной игры.
— Этот климат не терпит полутонов. Здесь всё происходит быстро. Быстро гниет мясо на прилавках, быстро закипает кровь от оскорбления, и столь же стремительно вспыхивает страсть, — Змиенко повернул голову к куратору. — В таком температурном режиме женская эндокринная система постоянно находится в состоянии легкого, хронического стресса. Выброс окситоцина и адреналина становится вопросом выживания. Я просто обязан изучить эту биохимию на практике.
— Мы направляемся в транзитный город для дозаправки и встречи с проводниками, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил Крид, выруливая из лабиринта медины на более широкую дорогу. — У вас будет ровно три часа, Альфонсо. Если ваши… клинические исследования приведут к поножовщине с местным населением, я не стану тратить патроны на ваше спасение.
— Поножовщина? Обижаете, куратор, — Альфонсо тихо рассмеялся, поправляя воротник пиджака. Его глаза хищно блеснули. — Я хирург. Мой инструмент — скальпель, а не кривой берберский кинжал. И я предпочитаю вскрывать женскую оборону исключительно терапевтическими методами. Обещаю, никто не пострадает. Разве что парочка разбитых сердец, но, как мы знаем, миокард на это не жалуется.
Матово-черная «Барракуда», вырвавшись из удушливых объятий рынка, набирала скорость, оставляя позади запах крови и специй. Впереди, в дрожащем от зноя воздухе, проступали белые силуэты транзитного города.
Трикстер был абсолютно готов. Его дофаминовые рецепторы требовали калибровки, а инстинкт хищника искал идеальную, экзотическую мишень с пронзительными глазами и фарфоровой кожей, скрывающейся в прохладной тени колониальных отелей. Африка еще не знала, какой именно демон только что ступил на ее раскаленный песок.
Бар старого колониального отеля «Гранд Атлас», построенного еще во времена французского протектората, представлял собой оазис увядающей, прохладной роскоши. Тяжелые деревянные лопасти потолочных вентиляторов лениво рубили густой, пропитанный ароматами кардамона и старой кожи воздух. Сквозь полуопущенные бамбуковые жалюзи пробивались узкие лезвия безжалостного магрибского солнца, в которых танцевала золотистая пыль.
Альфонсо Змиенко переступил порог, и его появление мгновенно изменило атмосферное давление в зале.
Хирург двигался с той текучей, гипнотической грацией сытого, но всегда готового к броску хищника. Идеальный песочный костюм подчеркивал широкие плечи, а небрежно расстегнутый ворот белоснежной рубашки открывал сильную линию шеи. Его взгляд — холодный, фиалковый, дьявольски проницательный — безошибочно отсканировал пространство, игнорируя немногочисленных коммерсантов, потеющих над стаканами с виски.
Его цель сидела в самом темном углу, у окна.
Визуальный анализатор Ала зафиксировал потрясающую, почти невозможную для этих широт генетическую аномалию. Густые, тяжелые волосы цвета темного каштана волнами падали на обнаженные плечи. Но кожа девушки была ослепительно белой, полупрозрачной, лишенной защитного меланина — настоящий французский фарфор, на котором тропический ультрафиолет уже оставил легкий, лихорадочный румянец. Когда она подняла голову от своего бокала с тающим льдом, Змиенко увидел пронзительно-голубые, как весенний лед, глаза.
Идеальный коктейль колониальной крови. Метиска.
Врач приблизился к ее столику абсолютно бесшумно. Он не стал спрашивать разрешения — это было бы проявлением неуверенности, которую женская биология считывает мгновенно. Он просто отодвинул плетеный стул и опустился напротив.
— Вы проигрываете битву с термодинамикой, мадемуазель, — бархатный, вибрирующий баритон Альфонсо нарушил ленивую тишину. Он жестом подозвал бармена, не отрывая взгляда от девушки. — Ваша кожа генетически не приспособлена к такому индексу ультрафиолета. Сосуды расширены до предела, пытаясь сбросить тепло, а парасимпатическая нервная система находится в состоянии глубокой летаргии. Вам отчаянно не хватает… катализатора.
Девушка замерла. Голубые глаза вспыхнули смесью возмущения и внезапного, парализующего интереса. Она привыкла к сальным взглядам местных торговцев и грубым комплиментам легионеров, но этот мужчина был инопланетянином. От него веяло столичным лоском, опасностью и абсолютной, пугающей уверенностью в собственной власти.
— А вы, мсье, судя по всему, привыкли ставить диагнозы до того, как представитесь? — ее голос оказался глубоким, с очаровательным французским грассированием, но легкая хрипотца выдавала пересохшее горло.
— Альфонсо, — он наклонил голову в полупоклоне, не разрывая зрительного контакта. Бармен бесшумно поставил перед ним высокий стакан со льдом и джином. — Я хирург. Моя профессия обязывает меня замечать малейшие сбои в работе прекрасных механизмов. А ваш механизм сейчас страдает от скуки и обезвоживания.
Он протянул руку. Его длинные, прохладные пальцы с ювелирной точностью легли на ее запястье, ловя пульс.
Девушка инстинктивно попыталась отдернуть руку, но хватка врача была мягкой и абсолютно непреодолимой. Прикосновение его ледяной от стекла ладони к ее пылающей коже вызвало мгновенную физиологическую реакцию.
— Что вы делаете? — выдохнула она, чувствуя, как по позвоночнику скользнула горячая, тяжелая волна.
— Считаю, — Змиенко хищно, обезоруживающе улыбнулся. — Девяносто ударов в минуту. Тахикардия.
