взгляд через плечо в сторону самолета, с которого по трапу спускаются мои родители. Я не надеюсь, что он сдвинется с места, ведь он предан только пахану, но он кивает и садится за руль.
Машина рвется вперед. Я сжимаю руки на коленях, нервно крутя простое серебряное кольцо на пальце.
* * *
— Прошу прощения, — произносит медсестра за стойкой информации, покачивая головой. — Как уже сказала, я не могу разглашать информацию о пациенте никому, кроме ближайших родственников.
— Пожалуйста, — умоляю я, сжимая белый стол перед собой. — Просто скажите, жив ли он.
— Я не могу. Мне очень жаль.
Я прижимаю руки к губам. Внутри меня нарастает крик, давление так велико, что стучит в висках. Кажется, мои легкие уменьшились, и я не могу вдохнуть достаточно воздуха.
Я оборачиваюсь, осматривая множество коридоров и закрытых дверей. Рафаэль жив. Я не допускаю иного варианта. Он где-то здесь, и я найду его, даже если придется пробиваться через всех сотрудников охраны больницы.
Мой взгляд останавливается на мужчине в джинсах и ярко-желтой футболке, который сидит, сгорбившись, на стуле в конце коридора слева. Это Гвидо. Я мчусь к нему на бешеной скорости. Этот человек не ответил ни на один мой звонок за последний час, а я звонила ему не менее пятидесяти раз.
— Как он? — шепчу я. — Медперсонал ничего не говорит.
Челюсть Гвидо напрягается.
— Все еще в операционной.
С моих губ срывается сдавленный всхлип.
— Насколько все плохо?
— Все очень плохо, — хрипит Гвидо, не отрывая взгляда от пола. — Я знал, понимаешь? В тот момент, когда ты сказала, что твой отец послал Белова, я, черт возьми, знал.
— Что знал?
Гвидо поднимает взгляд, его глаза полны слез.
— Рафаэль был наемником почти два десятилетия. Как думаешь, сколько раз в него стреляли за все эти годы?
— Не знаю.
— Ни разу. Но вот он здесь, с командой из пяти хирургов, которые пытаются спасти его после выстрела в упор в грудь. — Он указывает на меня. — Рафаэль просто позволил Белову застрелить себя. Из-за тебя!
Гневные слова Гвидо бьют меня, как молот, в грудь. Я отступаю назад, упираясь в стену коридора.
— Нет.
— Да! — Гвидо вскакивает с кресла и идет ко мне. На его лице читается ярость и боль, когда он наклоняется ко мне. — Он так сильно тебя любит, что скорее умрет, чем убьет того, кто тебе дорог. Надеюсь, теперь у тебя есть хоть какое-то доказательство его любви.
Мое зрение затуманено слезами, и я не замечаю, как Гвидо достает из кармана бумаги, пока не прижимает их к моей груди.
— Это тебе понадобится, если ты хочешь его увидеть. Если он выживет.
Я протираю глаза и смотрю на документ в своей руке. Первый лист — официальное свидетельство с печатью вверху, датированное тремя днями назад. Текст написан на итальянском, но я замечаю имя Рафаэля, а чуть ниже — свое. Мой взгляд перескакивает на заголовок документа. Я не говорю и не читаю по-итальянски, но слово «matrimonio» мне знакомо, и знаю, что оно означает.
Брак.
— Что… — вырывается у меня из уст. — Как?
— Мой брат может быть ослепленным любовью идиотом, но он все равно хитрый засранец, который всегда находит способ получить то, что хочет. — Гвидо поворачивается, чтобы уйти в коридор, но затем останавливается. — Он оставил тебе всё. Если он не выживет, ты получишь почти семьдесят миллионов наличными и в десять раз больше в виде инвестиций. Это всё твое, миссис Де Санти.
— Мне не нужны его деньги! — кричу я.
— Ну, как я уже сказал, — отвечает он, уходя, — Рафаэль всегда добивается своего. В конечном итоге.
* * *
Я смотрю на двух врачей передо мной.
— Что значит «он не просыпается»?
Невысокий мужчина лет пятидесяти вздыхает и поворачивается к Гвидо, который стоит рядом со мной. Я не понимаю, что говорит хирург на итальянском, поэтому сосредотачиваюсь на его лице, пытаясь уловить хоть что-то по выражению. Ничего, кроме стойкого взгляда. Его гораздо более молодой коллега прижимает к груди папку и молчит, глядя на меня с недоумением.
— Не могли бы вы объяснить, что происходит? — спрашиваю, моля Бога, чтобы английский у молодого врача был лучше, чем у пожилого, потому что я на грани срыва. Паника разливается по венам. Я вот-вот потеряю контроль.
— Эм, ну, ваш муж… Он действительно ваш муж?
— Да!
— О… Я думал, что неправильно понял. Просто… — Он окидывает меня взглядом с головы до ног, останавливаясь на коротком облегающем платье и заканчивая каблуками. — Э-э, он еще не пришел в сознание после общей анестезии. Прошло уже более тридцати минут, но он все еще не реагирует. Пока что он дышит самостоятельно. Однако если не очнется в ближайшие полчаса, нам, возможно, придется рассмотреть возможность введения более сильных препаратов и, возможно…
— Он очнется, — перебиваю его. — Я сделаю так, чтобы мой муж проснулся. Позвольте мне его увидеть.
— Мэм, я не уверен, что смогу вам помочь.
Я тяну его за рукав, а слезы текут из глаз.
— Он. Очнется.
Молодой врач обменивается взглядами с коллегой, и они перешептываются на итальянском, прежде чем снова обратить внимание на меня.
— Пять минут, — говорит доктор и уверенным шагом направляется к палате интенсивной терапии.
Я вся дрожу, когда спешу за врачом по коридору, проходя мимо зоны ожидания, где сидят мои родители и дядя.
— Вася! — Мама подскакивает со стула. — Что…
Вытирая глаза, я продолжаю двигаться, не замедляя шаг. За спиной слышу несколько шагов и четкий щелчок папиной трости о плитку. Я не могу говорить с ними сейчас. Не раньше, чем увижу Рафаэля и удостоверюсь, что с ним все в порядке. Гвидо расскажет им, что происходит.
Еще один длинный коридор, и вот доктор останавливается перед крепкой дверью.
— Сеньора, вы должны понять, что…
Я хватаюсь за ручку и вхожу в комнату.
Непрерывный писк кардиомонитора пронзает гробовую тишину. Я закрываю рот рукой, но болезненный всхлип все равно вырывается из моих уст. Металлическая дверная ручка давит мне на спину, а я стою и просто смотрю на неподвижную фигуру Рафаэля.
Делаю неуверенный шаг. Затем еще один. Когда наконец подхожу к кровати, я снова вся в слезах. Обняв щеку Рафаэля рукой, наклоняюсь так, что мой рот оказывается совсем рядом с его ухом.
— Я всё сожгу, — выдыхаю я. — Тот прекрасный дом, который ты мне оставил. Отель. Твои машины. Ничего не оставлю. — Я прижимаю губы к его виску. — Две яхты, которые ты так любишь? Я их взорву и буду наблюдать, как они тонут в море. — Я целую
