если бы она проснулась.
Пока я наблюдала за ней, ее веки затрепетали, но быстро закрылись снова. Она судорожно глотнула воздух и попыталась наклониться вперед, снова открывая глаза, в панике, будто задыхаясь.
Папа резко проснулся и быстро осмотрел открывшуюся перед ним сцену, а я быстро отпустила мамину руку.
— Я позову медсестру. — Папа выскочил за дверь, зовя на помощь.
Я не сводила с нее глаз, нервы были на пределе. Она внезапно схватила меня за запястье обеими руками, вцепившись так, что побелели костяшки пальцев.
— Не дай мне утонуть. Пожалуйста. Пожалуйста. Вода поднимается слишком высоко. Пожалуйста… — Она выдавила эти слова сквозь сдавленные вздохи, но я расслышала их отчетливо.
Когда папа ворвался обратно в палату, а за ним по пятам следовали две медсестры, ее глаза снова закрылись, и она откинулась на подушку. Хотя она выглядела спокойной, я знала, что внутри нее бушуют волны. Кошмары, несомненно, были здесь. И они затягивали ее в пучину.
Я должна найти эту шкатулку.
Как только папа снова отвез меня домой, я не стала терять ни секунды. Поскольку времени у меня не было, я снова принялась за работу на чердаке, не обращая внимания на беспорядок, который устроила, когда в отчаянии искала, вытаскивая предметы и передвигая коробки по полу. Я поднатужилась, пытаясь подобрать старое кресло-качалку, за которым стояли какие-то предметы антикварного вида. Мне показалось, что это подходящее место для деревянной шкатулки. Но, роясь в них, я вскоре поняла, что это всего лишь коллекция, оставшаяся от моей бабушки.
Я положила бабушкины вещи туда, где их нашла. Именно тогда заметила картонную коробку с надписью «Лидия» — так звали мою бабушку — в основании стопки коробок в дальнем темном углу за остальными. Коробка была такого размера, что в нее можно было положить несколько книг или что-то подобное. Я искала шкатулку среди маминых вещей. Только тогда мне пришло в голову, что, возможно, шкатулка была упакована вместе с вещами моей бабушки.
Я принялась за стопку коробок, открывая каждую и заглядывая внутрь, но не нашла ничего, что напоминало бы музыкальную шкатулку или шкатулку для драгоценностей. Я даже не была уверена, как она выглядит.
Ноющее ощущение, что время уходит, постоянно внушало мне уныние.
«Я должна быть с мамой», — говорило оно. Я знала, что в этом нет ничего плохого. Но если бы я была с ней, то не смогла бы помочь ей разгадать тайну этого проклятия, нависшего над нашей семьей. Какой бы путь я ни выбрала, я чувствовала, что подвожу того, кто мне дорог, и на сердце у меня было тяжело из-за этого.
Я еще раз заглянула в последнюю коробку с именем бабушки. Там, на дне, под выцветшим и изъеденным молью носовым платком, я заметила уголок чего-то деревянного. Мое сердце замерло, когда я открыла ее и обнаружила деревянный прямоугольник размером примерно с буханку хлеба.
Окоченевшими пальцами я вытащила шкатулку, и мой взгляд упал на замысловатый узор на замке, который идеально сочетался с узором на ключе. Она явно была сделана с таким же мастерством. Когда я пригляделась к узору повнимательнее, мне пришло в голову, что тот же самый узор из изящных металлических завитков и изгибов соответствует тому самому рисунку, в котором выложена чешуя русалки на серебряной подвеске моего ожерелья. Дрожь пробежала у меня по спине, когда я соединила эти три события и больше не сомневалась в связи между ними. Что бы там ни было с Корделией и Вальдесом, я была близка к тому, чтобы это выяснить.
32. Место, отмеченное крестом
Замок застонал, когда впервые за много столетий он встал на место при осторожном повороте железного ключа. Я почти испугалась, что крышка слетит с петель, когда осторожно приподняла ее. Я направила луч фонарика под темную деревянную крышку, чтобы осветить стопку пожелтевших и потрепанных бумаг, аккуратно сложенных и скрепленных веревочкой, которая была готова рассыпаться при малейшем прикосновении.
Так осторожно, как только могла, вытащила бумаги, пытаясь развязать тугую, высохшую бечевку, но она тут же оборвалась. Бумаги, по-видимому, представляли собой смесь писем и отчетов торговцев, в которых, в частности, указывалось, где был произведен портвейн «Презрение Сирены» и сколько «единиц» было переработано и продано. Как ни странно, на многих из них стояла подпись Дейвена Харрингтона, который, как я предположила, был отцом Майло, продававшим от имени Вальдеса. Но это было далеко не большинство бумаг. Остальные были подробными рисунками тушью от руки определенных участков моря, с обозначением определенных мест поверх других. На некоторых были изображены Карибские острова, на других — Атлантический океан, даже Балтийское море, а также несколько других.
Как по команде, дно под шкатулкой уступило место сгнившему потайному отделению, очевидно, сделанному своими руками. И когда я открыла дополнительное отделение, то заметила в вырезанной рамке шкатулки журнал, которым, очевидно, часто пользовались. Судя по потертому кожаному переплету и пожелтевшим страницам, ему могло быть по меньшей мере сто лет. Больше всего на свете мне хотелось порыться в его тайных страницах, но, конечно, это могло потребовать больше времени, чем я могла себе позволить там, на чердаке. Однако мысленно отметила, что собираюсь позже взять его с собой в больницу, чтобы прочитать.
Я просмотрела отчеты о продажах и деловые заметки, но больше всего меня заинтриговало одно письмо. Почерк был безукоризненным и элегантным, и я пробежала глазами по нему, впитывая каждое слово.
Моя самая дорогая любовь, повелитель моего сердца,
То, о чем ты меня попросил, — непростая задача. Я несу бремя предательства своих сестер в обмен на твою любовь. Но если те мимолетные мгновения, которые мы провели вместе, являются каким-то показателем того, каково это — любить тебя вечно, я считаю это достойным обменом. Я верю, что ты оставишь Марию и мальчика, как и договаривались. Я буду единственной, кому принадлежит твое сердце, любовь моя. И этой единственной частичкой себя я даю тебе обещание, что пока ты мой, я буду продолжать делиться с тобой своей силой, чтобы ты мог побеждать, и когда ты однажды будешь править морями, я буду твоей королевой. Этим ты привязан ко мне.
Навсегда твоя,
Корделия
Я перечитала последние два предложения еще раз. Это была ее частичка. Это была чешуя. Так и должно было быть. Последнее, что осталось от нее.
Словно в подтверждение моих подозрений, когда я подняла дневник, спрятанный под буквами, там было вырезано углубление с остатками темной бархатной поверхности, которая давно стерлась. Углубление было вырезано, будто для
