амулета на цепочке — ожерелья.
Прерывисто дыша, я медленно завела руку за голову, сняла ожерелье и положила его в форму. Оно подошло идеально, вплоть до каждого отдельного неровного края чешуйки.
Теперь я знала. Вальдес был прав. Это была чешуя русалки. Чешуя Корделии. И неудивительно, что он хотел ее заполучить. Все это означало, что она действительно могла избавить команду от мучений. Но сначала я должна была выяснить, как использовать ее силу, чтобы спасти маму. И все еще оставались вопросы, на которые нужно было ответить. Личные.
Вот тогда-то я и провела пальцем по смятым краям старого дневника. Он был таким хрупким от времени, что мне приходилось быть очень осторожной, чтобы не повредить его.
Как только я начала открывать журнал, папа прислал сообщение, что он уже едет за мной. До больницы оставалось около пятнадцати минут езды. Пятнадцать чрезвычайно ценных минут. Итак, я устроилась поудобнее на полу, направила луч фонарика на страницы и начала читать.
33. SOS
На первой странице была запись, сделанная моей прабабушкой Нельдой, которая на момент написания была подростком. Стояла дата 25 декабря 1943 года.
Дорогой дневник,
Во-первых, я хочу дать тебе имя. Твое собственное имя. Что-то более личное, чем просто «Дневник». Во время войны все ходят с хмурым видом. Но я надеюсь на лучшие времена. Знаю, они наступают. Итак, я думаю, что назову тебя «Надежда». Это будет моя первая запись, и ты должен знать, что сегодня Рождество, а тебя подарил мне отец. Я надеюсь писать тебе каждый день. Но если не смогу, пожалуйста, прости меня. Здесь, в Миссури, не так уж много интересного, так что я не всегда могу рассказать что-нибудь интересное.
Мама сказала, что отец хотел, чтобы у меня был ты, чтобы я перестала так много говорить о путешествиях по миру. Они говорят, что это опасно, и я могу путешествовать сколько захочу, вместо этого читая и записывая об этом. Может, в чем-то это и правда, но я все равно планирую когда-нибудь увидеть заснеженные горы и океаны.
Что ж, пришло время рождественского ужина. Звонит мама. Надеюсь, она испекла сладкие булочки. До завтра.
С любовью,
Нельда
Я пролистала следующие две страницы. Там почти ничего не было, кроме ее записей о снеге и Новом годе, когда все надеялись, что в этом году закончится Вторая мировая война. Судя по всему, ей удавалось придерживаться своей цели — писать каждый день, но только в течение месяца. После января записи сократились до случайных встреч с пропущенными днями и стали менее частыми, но более подробными. Она много говорила о своем желании путешествовать, но никогда не упоминала, куда конкретно. По крайней мере, до тех пор, пока мое внимание не привлекла одна запись, сделанная летом 1944 года.
7 июня 1944 года
Дорогой дневник «Надежда»,
Я умоляла маму свозить нас на пляж этим летом. Я прошу об этом каждый год, и она всегда говорит «нет». У нее тоже никогда не было веской причины, просто бабушка Альма постоянно выводила ее из себя своими рассказами, когда она была маленькой. Мама также говорит, что сейчас, во время войны, люди не могут так путешествовать. Думаю, в этом есть смысл. Но когда-нибудь я буду умолять ее до тех пор, пока она не выдержит. В конце концов, ей придется взять нас с собой. Когда война закончится. Теперь уже недолго осталось ждать. Но до тех пор я буду продолжать фантазировать. Я просто хочу чувствовать песок под ногами, искать ракушки и кормить чаек…
Сообщение от отца вернуло меня к реальности. Было уже утро. Я действительно провела здесь всю ночь?
Он был здесь. Я положила большой палец на страницу, чтобы сохранить место, и вложила старый чек между страницами. Перед уходом я быстро сфотографировала шкатулку на телефон, внутри и снаружи. Хотелось показать Майло, когда увижу его снова. Я подумывала о том, чтобы забрать шкатулку с собой во Флориду, но решила, что мне не нужна еще одна вещь, из-за которой Вальдес мог захотеть меня выследить.
Я быстро разложила все так, как нашла, бережно прижимая дневник к себе. С несвойственной мне нервозностью спустилась по лестнице на чердак и успела закрыть чердачную дверь как раз в тот момент, когда папа открыл входную.
— Доброе утро, Трина. — Он улыбался, но в его глазах стояла усталость. Бедняга так сильно переживал. Без сомнения, его сердце действительно принадлежало моей маме, какую бы боль она ему ни причиняла.
— Привет, пап, — я шагнул к нему, чтобы обнять. — Как мама?
Он опустил взгляд и потер лоб большим и средним пальцами.
— Все так же. Без изменений.
— Пока. — Я положила руку ему на плечо и растянула губы в легкой, но милой улыбке. Было странно, что именно я в кои-то веки подбадриваю его, но я знала, что он нуждается в этом больше, чем когда-либо. По правде говоря, я тоже. У меня по-прежнему не было никакой полезной информации о том, что послужило причиной моего родового проклятия, и как чешуя должна была его остановить.
Поездка обратно в больницу была на грани неловкости. Обычной связи с отцом просто не было. Я могла сказать, что он пытался вести себя так, будто все нормально, но чего-то не хватало, и насущная проблема просто висела в воздухе, как темный туман. Я придумала, что бы такое сказать, чтобы нарушить молчание.
— Итак, как в этом году будет проходить День Благодарения?
Я спросила, вспомнив, что до праздника осталось всего два дня. Как правило, на празднике мы втроем сидели в столовой за столом, отделанным ореховым деревом, с индейкой и картофельным пюре, поскольку никого из моих бабушки и дедушки не было дома. В прошлом году все было немного по-другому. Были только мы с папой и куча звонков маме, на которые никто не отвечал. В этом году дела обстояли не намного лучше, хотя это, очевидно, наименьшее из наших забот.
— Я не знаю, hija (исп. «дочка»). Честно говоря, я даже не думал об этом, — папа ослабил хватку на руле и расправил плечи, словно пытаясь заставить себя расслабиться.
— Ну, — я потерла костяшки пальцев, — я могу попробовать что-нибудь приготовить. Если мама все еще будет в больнице в День Благодарения, мы можем просто поесть там все вместе. Я не шеф-повар, но, как никто другой, могу следовать инструкциям из блога рецептов. И могла бы приготовить картофельное пюре быстрого приготовления.
— Посмотрим. — Папа кивнул. — Важно
