откровенности?
Дьюп потёр пальцами виски и прочёл на память. Он очень давно не читал мне стихов.
Научись уже умирать, мальчик,
Закрывать глаза на свою усталость.
На то, как грубо ты сделан
Топором без стамески.
Знай, знай своё место.
И заранее запиши адрес:
Рéки вскрывают продольно,
Против течения крови;
Слов не вымарать сказанных,
Входя в глаза за слезами;
И на мир смотреть привыкай не глазами,
Только сердцем, его стечением боли.
И не спрашивай, все ответы известны.
Ты мешал себе плыть, разводя руками.
Отойди — тону. Слишком мало места.
Только пеною против теченья вскипает память.
* * *
К утру разговор в саду стёрся из памяти совершенно.
Я помнил его, пока погружался в тёмную воду сна, помнил во сне, но вынырнул на рассвете, и новый день выплеснул прошлое.
Открыл глаза: деревянные стены, широкая кровать. Пуговица и маленький Энджелин спали у стенки так крепко обнявшись, словно боялись, что я кого-нибудь заберу с собой.
Пуговица постоянно просилась на «Персефону». Пилоты сажали её в «двойку», катали над храмовым садом. Но в космос я малую тащить не решался. Рано ещё.
Сел в постели. Уснул я вчера так поздно, что больше всего хотелось доспать, но в кухне уже слышался гул голосов. Женщины готовили завтрак. Значит, скоро и так поднимут.
Я вспомнил, что у Айяны остался ночевать Дьюп, а может, даже и Мерис где-то поблизости зависал. Потому что завтрак планировался с ними двумя, Локьё и Линнервальдом, новым регентом дома Аметиста.
Линнервальд не мечтал о регентстве. Энрек жаловался мне, что мужика пришлось уговаривать.
Его линия была из самых древних, но занимался Линнервальд медициной, и все знали, что власть он не любит и наследнику её передаст без проблем.
Имэ напугал многих. Дому Аметиста захотелось взять паузу и удалить от власти слишком охочих до этой продажной девки.
Ну, вот и посмотрю на нового регента, это будет забавно. Раз уж я так глубоко влез в дела Аметиста, проинспектирую и этот вопрос.
Я зевнул и взялся шипеть в браслет на Келли, велев ему отпустить отдыхать всех, кого можно, да и самому валить, оставив на хозяйстве Гармана или Млича. Пусть кубик кинут. Кому не повезёт, пусть тот и…
Я старался говорить тихо, но Пуговица проснулась, перебралась через меня, сама вытянула из-под кровати горшок, а потом ещё и кабанчика разбудила и на горшок усадила.
Малая была близка к тому, чтобы стать почтенной трёхлетней крохой, и самостоятельность из неё так и фонтанировала: меня тоже едва не усадили на этот же самый горшок.
Хотел активировать малышне давно закачанный на браслет мультик, но оказалось, что у Пуговицы была «миссия». Мне во сне снились кошмары, ей — страдающие собачки.
Из-за похорон и обилия чужаков Кьё и Кая заперли в сарае. Не хотелось, чтобы собаки покусали кого-нибудь или пострадали сами.
Детей это вчера огорчило гораздо больше похорон, и, кое-как одевшись, они побежали спасать несчастных животных.
А заодно и просто слиняли. Иначе заставят завтракать и умываться.
Мне не умываться было нельзя. Завтрак, похоже, накрыли в единственной в доме Айяны комнате для гостей: гул голосов переместился туда.
Я быстро привёл себя в приличный вид, надел чистую рубашку из своего «местного» запаса, ввалился в гостевую, не ожидая подвоха, выхватил боковым зрением незнакомое лицо. И…
Словно уловив щелчок предохранителя, замер в дверях.
Линнервальд сидел слева от двери. Боком ко мне. Я мог оценить только его точёный профиль и позу, но мне этого хватило.
Нет, внешне всё было нормально. Большая светлая комната, мрачный, но спокойный Колин, Мерис, изучающий тропинку за окном.
Локьё ещё не прилетел с «Леденящего», понял я. Они его ждут. Наши и высокий крепкий блондин в цветах Аметиста.
Он был выше развалившегося рядом Колина, то есть ростом вроде меня, широкоплеч, с коротко стриженными светлыми волосами, с чуть более худым, чем у меня, скуластым лицом.
Услышав шаги, он развернулся всем корпусом и уставился на меня.
Я коснулся ладонью бедра — широкая рубашка скрывала станнер. Пальцы привычно нащупали оружие.
Линнервальду можно было бы дать лет сорок, но возраст знати на Экзотике — большой обман. В Высоких Домах перерожденные почти все.
Это было ерундой. Всё было ерундой, кроме самого простого — Линнервальд оказался похож на меня больше, чем Брен.
А ещё он…
Я стоял в дверях и не мог заставить себя шагнуть в комнату, хоть по правилам этих земель мне полагалось здороваться первым.
— Отставить торчать столбом, капитан! — рявкнул Мерис. — Садись!
Линнервальд указал мне на свободное кресло справа.
Все внутренности встали у меня колом. То, как он смотрел на меня, как поворачивал голову…
Это же… Это…
— Капитан Гордон Пайел, в быту — Агжей Верен, — представил меня Мерис. — Между своими можно называть просто Аг. Если не покусает, конечно. Он у нас слегка нервный в силу нежного возраста. Несовершеннолетних во взрослые компании брать не принято, но тут уж… так вышло.
— Абэ, капитан Верен, — зелёные, как у меня, глаза смотрели с оценивающим прищуром. — Я регент дома Паска, аттерахатт Эльген Реге Линнервальд. Ты можешь называть меня Реге.
Аттера… хатт!
Я усилием воли убрал руку со станнера.
Это лицо было во всех головидео о хаттской войне. И оно же — на пропагандистских голотипах — растяжках и уличных плакатах.
Это было лицо первого учёного, пересадившего живой мозг в искусственное тело. Лицо Этьенна Лефевра.
Механические тела — заслуга многих учёных, но в симбиозе он был первым и «хаттской мордой» называли именно его.
Это было смешно. Лефевр не мог знать, куда приведёт это открытие. К моменту войны с хаттами даже кости его истлели. Он был родом с Земли.
Мальчишкой я не мог быть похож на него, а вот в учебке сокурсники уже иногда дёргались.
Я не понимал тогда. Вот только теперь, увидев не замершее лицо в зеркале, а сумму его мимических движений…
— Сообразительный, когда не надо, — подвёл итог Мерис. — А на себя-то давно смотрел?
— Да я кто угодно, только не!.. — я осёкся и закрыл рот.
Я вырос на далёкой планете фермеров. Пропаганда не так уж сильно на меня повлияла. А здесь, на Экзотике, таких плакатов я не видел совсем.
Теперь понятно почему. Тут таких рож…
Локьё тоже слегка напоминал Лефевра. Просто не так явно, чтобы меня осенило. И даже в чертах у Энрека было что-то похожее…
Я потряс головой и шагнул в гостевую.
— Прошу извинить, рефлексы!
Линнервальд не стал играть в оскорблённого. Он смеялся.
Улыбался и Мерис. Только Колин, насупив брови, думал о чём-то своём. Но это было обычным делом, мне к его мрачности не привыкать.
Я прошёл и сел
