отдавал продукты кухарке, но иногда он выходил и спрашивал, здоров ли отец. Я отвечал, что здоров.
— Ещё о чём?
— Ещё о погоде, об урожае.
— Он расспрашивал тебя о твоей жизни, играх, интересах?
— Не помню, кажется, нет.
— Задавал личные вопросы?
— Один раз он меня спросил, нравится ли мне в школе, и когда я не нашёлся, что ответить — засмеялся.
— Тебе нравилось?
— Нет.
— Это было почему-либо странно?
— Пожалуй, да. Одноклассникам нравилось. Бывали нелюбимые предметы, но мало кто не выносил школу вообще.
— А кто именно НЕ выносил? — Линнервальд прилипал к любой мелочи, как свежая сосновая смола.
Я щелчком сбил с кителя соринку.
— Ну, не знаю, наверное, откровенно асоциальные ребята. Из нашего класса забрали одного в соцприёмник, но я плохо был с ним знаком. Мы все приезжали в школу издалека, с разных ферм, хорошо знали друг друга только те, кто жил в городском интернате. Но на нашей ферме было много малышни: я, Брен, две двоюродные сестры… И отец возил нас в школу каждый день. У него был старый кар, иногда он ломался и мы занимались по сети, через дэп. Отец всё время бурчал, что лучше бы мы жили при интернате. Но…
— Что ты вспомнил? — оживился Линнервальд.
Я вздохнул. Разговор был похож на переливание крови от одного вампира другому.
— Как-то отец посетовал за завтраком, что утомительно возить нас каждый раз, можно было бы оставлять в интернате хотя бы до выходных, но мама шикнула на него и сказала, что цены на продукты неустойчивы, а поездки — это его долговременный кредит. Тогда я подумал, что она имеет в виду наше образование…
— А сейчас ты что подумал?
— А сейчас вспомнил, что и старший фон Айвин как-то намекал в разговоре на эти поездки в школу. Мне почему-то показалось сейчас… — Я замялся.
— Что это он платил твоему отцу за то, чтобы вас возили в школу? — спросил Линнервальд, сдерживая улыбку.
— Ну, вроде того, хоть и звучит это странно.
Я нахмурился: воспоминание засело, царапая, но не поддаваясь.
— А что в этом странного? — Линнервальд показал белоснежную полоску зубов. — Фон Айвин-старший являлся давним агентом нашего любимого дядюшки, и был приставлен наблюдать за тобой, заботиться, не привлекая внимания. Утилизаторская система образования и без того тяжела для людей с неотягощённым геномом, он делал всё, чтобы ты больше времени проводил на ферме.
— Как это⁈ — растерялся я. Вот это, называется, поговорили! — Какого вдруг Хэда обо мне заботился фон Айвин⁈ Что значит — с неотягощённым⁈
— Империя слишком долго шла по пути искусственного отбора членов своего сообщества, — сдержанно рассмеялся моему недоумению регент. — Они отбрасывали варианты генетического разнообразия, раз за разом отбирая простых, понятных и послушных членов. Таких, как большинство твоих бойцов: исполнительных, честных, аккуратных, а главное, подчиняющихся старшему по званию, потому что «так надо». Твой геном иной, у тебя было больше вариаций возможных форм поведения. Скорее всего, это то, что называют сбоем системы, случайностью. Но и родство с Домом Аметиста тоже сыграло свою роль.
Линнервальд посмотрел на Ареду, висящую в небе, как сияющий шарик.
Я ощутил усталость. Он пытал меня часа два, но вымотался я так, словно не спал несколько суток.
— Иди, — кивнул регент, не поворачивая головы. — Отдыхай. Я позабочусь о том, чтобы оформить все бумаги в ближайшие два месяца.
Опять два месяца.
— Какие бу…? — растерялся я окончательно.
— Как бы там ни было, твоя кровь родственна нашему дому. Я буду настаивать на узаконивании твоей генетической линии и официальном введении тебя в Дом. Это не даст тебе прав наследования, но интерес к твоим генам Имэ, скорее всего, потеряет. Ему нужен конструктор для опытов, а не внесённый в реестр вариант генома.
Я помолчал, переваривая.
Потом осторожно спросил:
— Но как же фон Айвин мог быть шпионом Гендепа, если он был шпионом Имэ?
— Старший фон Айвин, скорее всего, был чем-то обязан уважаемому дяде, а младший… — Регент помедлил, сдвинул брови, демонстрируя нежелание продолжать тему, но ответил: — Младший был, видимо, разоблачён вместе с отцом, и спас свою жизнь путём обновления хозяина. Потому он и ненавидел тебя. Считал, что ты сломал отцу карьеру.
Я поморщился, и Линнервальд покачал головой:
— Не суди строго, мальчик. И… Иди-ка поспи!
Регент поднялся. Видя, что ноги мои тяжелеют всё больше, а глаза закрываются, протянул руку.
Так он и довёл меня до дома Айяны — как ребёнка, за руку.
Спал я поначалу крепко, но пришли дети, улеглись на меня, и я проснулся. Да и вообще я плохо сплю при дневном свете.
Два месяца…
Почему и Колин, и Линнервальд говорили именно о двух месяцах?
Я потряс мокрой головой, прогоняя остатки сонного оцепенения. Так или иначе, но и два месяца тоже нужно суметь прожить.
Поднял глаза и увидел на полянке возле клумбы Лиину с корзиной детского белья. Выстирала она его, разумеется, не руками, но дезинфицировать предпочитала ультрафиолетом.
Лиину отселили на время этих «домашних саммитов», но вешать бельё она пришла на любимое место.
Солнце засияло ореолом вокруг пушистой, чуть рыжеватой головки, когда она потянулась вверх, пришпиливая к верёвке детские рубашки и трусики.
Я вытер рукавом лицо и залюбовался девушкой.
Спрятавшись за углом дома, я наблюдал, как Лиина сгибается и распрямляется над корзиной с мокрым бельём. Как поднимается её грудь, натягивая тонкое платье…
Странно было ощущать себя подглядывающим мальчишкой. Таким, кто сам не понимает ещё, чего он хочет. Но я-то — понимал?
Я помнил её маленькие грудки, её шёлковую кожу. Словно и не она скользила по моему телу, а дождевые капли растекались по груди и бёдрам.
Лиина была такой настоящей: сильной и слабой, скованной, но открывающейся на каждое движение, узкой, но не боящейся измениться.
Я сам не заметил, как закусил до боли губу и…
— Разрешите обратиться, господин капитан!
Ничто не может спасти идиота, рявкнувшего вот так над ухом, кроме многолетней солдатской выучки.
Тут главное сдержать рефлексы и не ударить сразу.
Я облизал прокушенную губу и, досчитав до десяти, обернулся.
Это был Брен, кто же ещё. Я старательно избегал его, и вот свершилось.
Губу щипало. Я сорвал листок придорожника. Пожевал. Сплюнул горький зелёный сок.
Брен побледнел до синевы и дышал, как загнанная лошадь. По шее он не получил, рефлексы-то я сдержал. Но тень взметнулась во мне, и братишке врезало по мозгам.
А вот не надо подкрадываться к замечтавшемуся начальству.
Я сделал над собой усилие и улыбнулся. Брен не оценил — он с сипением глотал воздух.
Не привык, понимаешь, к болезненности перемен настроения своего новоиспечённого капитана, не понимал, чем взбесил.
Оттого он и не узнавал меня. Его «Агжей» был простым и понятным местечковым сумасбродом
