и оговорку к нему, введённую в июле и сужённую в августе. Порядок выхода: жребий из часов, отменённый в октябре, и то, чем его заменили. Механику опроса раненых, работающую один раз на человека. Правило о непромеренном, которое пишется отдельной строкой всегда.
Воронин перечислял, а Кондратьев записывал, и на четвёртом листе Воронин остановился и понял, что диктует не инструкцию, а то, что часть за год стала.
Ни одного из этих правил не было ни в одном наставлении: все они вышли из чьей-то смерти или чьей-то ошибки, и против каждого он мог бы назвать фамилию, и не называл — Кондратьев их знал и сам, и назвать вслух значило бы объяснять человеку то, при чём он присутствовал.
— Всё? — спросил тот.
— Ещё одно. Последнее.
Он подумал, как это сформулировать, чтобы легло в бумагу, и не нашёл формулировки, и сказал как есть.
— Не подписывай того, чего не мерил. Даже если очень надо и даже если после подтвердится.
— Так и писать?
— Так и пиши.
Тридцать первого он собрал материалы за ноябрь — январь, и вышло у него две папки, из которых требовалась одна.
В первой лежало то, что часть добыла: четыре величины по флангу, двенадцать очагов, счёт по бортам, декабрьские дорожные счёты, промеры льда, мера брошенного. Во второй — то, что часть за всё это заплатила, и второй папки у него никто не просил, а он её собрал и повёз.
В неё легли донесение о потере Дегтярёва с формулировкой, которой нет ни в одной форме; донесение о ранении Лыкова с приложенной распиской в четыре строки; запрос по фразе про соседа и ответ в три; отказ по запросу на радиста, под которым впервые не стояло даже приписки.
Он завязал обе, поставил на первой номер, а на второй не поставил ничего, потому что номер полагается тому, что подают, а вторую папку он подавать не собирался и вёз с собой по причине, которую сам себе объяснить не мог.
Перед отъездом он сходил к Озеровой.
Она сидела над листами и не подняла головы, пока он не остановился рядом.
— Я вернусь числу к десятому, — сказал он. — Если вернусь сюда.
— А если не сюда?
— Тогда вам скажут раньше, чем мне.
Это была правда, и оба это знали, и она усмехнулась одними губами, как усмехалась редко.
Потом она сказала то, за чем он и шёл, хотя просить об этом не собирался.
— Найдите его, — сказала она. — Раз уж вы всё равно там будете.
— Найду.
— Не «найду». Найдите.
Уточнять, чем эти два слова различаются, он не стал: разницу он понимал лучше, чем сумел бы объяснить, и оба они знали, что за первым словом стоит намерение, а за вторым — обязательство.
Борт был первого, с рассвета, с того же полевого аэродрома в Заволжье, откуда он летал в ноябре, и машину строевые по-прежнему звали по-старому, хотя имя ей переменили ещё в сентябре.
Он поднялся по стремянке, сел на ящик у борта и вспомнил, что в ноябре летел отсюда же и в ту же сторону, и что тогда в сумке у него лежала одна бумага, а теперь четыре, и сверх них две папки, из которых одну не просил никто.
Машина пошла на разбег, и внизу осталась степь, в которой за семь месяцев не переменилось решительно ничего, разве что ехали по ней теперь в другую сторону.
Глава 27
«Погоны»
Материалы у него приняли второго февраля, в первой половине дня, и приняли их четверо.
Он докладывал час сорок и за это время не произнёс ни одного слова, под которым не лежало бы листа.
Спрашивали по существу и спрашивали долго, и дольше всего — про меру брошенного, потому что этой величины не было ни в одном наставлении и никто пока не знал, что с ней делать, а бросить её было жалко.
Про вторую папку он не сказал.
Он привёз её и держал в сумке всё то время, что шёл доклад, а выходя, решил окончательно: не выложит ни сегодня, ни вообще. У неё не было ни номера, ни адресата, и всякий, кому он её отдал бы, спросил бы, зачем ему это подано, а ответа у него по-прежнему не было.
Пятого его вызвали и объявили, что производство по запросу прекращено.
Формулировка была короткая: за отсутствием оснований. Ни разъяснений, ни выводов, ни упоминания о том, что за него дважды подписывались.
Он расписался в ознакомлении и, расписываясь, посмотрел на дату резолюции.
Резолюция была помечена третьим февраля.
Материалы приняли второго.
Он вышел на улицу и прошёл, не считая, кварталов пять или шесть, и всё это время держал в голове две даты, стоящие рядом, и то, что из них следовало.
Его не оправдали. Его перестали проверять.
Восемь месяцев бумага лежала в производстве и не двигалась ни от объяснений, ни от чужих подписей, а сдвинулась через сутки после того, как то, что он привёз, оказалось нужным.
Это означало, что вопрос о нём закрыт на срок его надобности и откроется в тот день, когда надобность кончится.
Он подумал, что должен бы почувствовать облегчение, и попробовал его найти, и не нашёл.
Погоны ввели указом в январе, а до частей они дошли в феврале, и дошли неровно.
В управлении их получили в первых числах, и Воронин, придя туда второго, увидел людей в новом и людей в старом за одним столом, и по тому, кто в чём, читалось, где человек служит и как близко к снабжению.
Ему выдали седьмого — полевые, защитного сукна, с малиновым кантом, и в тот же день, вместе с ними, объявили приказ.
Майорские: два просвета и одна звезда посередине, и звезда эта была не крупнее прежней шпалы, а весила, как он подумал, разбирая пакет, ровно на два года больше.
Приказ о присвоении звания был подписан пятым и объявлен вместе с погонами, и никакого разговора при этом не велось, и поздравлять его не поздравляли, потому что в тот месяц звание меняли многим и повод стал будничным.
Он расписался и в этом, третий раз за неделю, и подумал, что за последние восемь месяцев расписался в ознакомлении больше раз, чем за всю прежнюю жизнь, и что почти каждый раз ознакомление касалось не того, что ему сообщали, а того, о
