написано.
— Как было.
— Хорошо, — сказал он. — Пусть так и лежит.
* * *
Часть вывели в тыл двенадцатого и поставили на переформирование под Москвой, на базе, где до войны был склад, а теперь стояли три барака, учебное поле и склад же, только пустой.
Приехали двенадцать человек, три подводы и рация, и по бумагам это называлось «подразделение особого назначения», а по виду не отличалось от команды выздоравливающих, которую забыли распределить.
Погоны им выдали восемнадцатого, и выдали неполностью: рядовым и сержантам хватило, а на всех командиров не пришло, и Кондратьев ходил ещё неделю в петлицах, и в строю это выглядело так, как оно и было, — как война, в которой снабжение не поспевает за указами.
Дед спарывать свои не стал вовсе — он аккуратно подпорол их, снял и убрал, а на вопрос Кострова ответил, что бережёт: сгодятся на заплату.
Шутки в этом не было ни на грош, и никто не засмеялся, потому что все, кто стоял рядом, за минувший год научились отличать сказанное для смеха от сказанного всерьёз, а Дед за всю войну не пошутил ни разу.
Озерова получила погоны в тот же день и пришила их сама, потому что помочь ей никто не догадался, а просить она не стала; и всё это — вечером, после того как отработала обе смены на приёме, потому что второго радиста в части по-прежнему не было и на третий запрос ответ пока не пришёл.
Вечером двадцатого они впервые за девять месяцев оказались в одной комнате без рации между ними.
Комната была канцелярией: стол, два стула, печка, ведомости.
Она принесла листы на подпись и осталась, потому что подписывать было двенадцать листов и это заняло время.
Говорили сначала про листы.
Потом замолчали, и молчание вышло не рабочее.
— Я его нашёл, — сказал Воронин. — Как вы просили.
— Знаю. Он мне написал.
Это был единственный раз за всю войну, когда она сообщила ему что-то, чего он не знал и что касалось части, — не по службе и не в форме доклада, а просто так, потому что знала.
— Что он пишет?
— Что вы ему не соврали. — Она помолчала. — Он этому удивился.
— Я тоже.
Она сложила подписанные листы и не встала.
— Я в феврале сорок второго подала рапорт о переводе, — сказала она. — В вашу часть, из отдела, где меня держали и где было спокойнее. С тех пор я его не пересматривала ни разу. Вы, наверное, знаете почему.
— Знаю.
— Хорошо, что не надо объяснять.
Больше про это не говорили ни в тот вечер, ни после, и никаких слов, из которых потом делают воспоминания, сказано не было.
Было другое.
Уходя, она остановилась в дверях и сказала, не оборачиваясь, ровным своим голосом:
— Условие декабря остаётся. Про август забудьте. Он больше не нужен.
И вышла.
Воронин просидел над ведомостями ещё час, и всё это время у него не выходило из головы, как именно она это сделала: сняла ту из двух договорённостей, которая мешала обоим, оставила ту, которая связывала его одного, и объявила об этом в дверях, не оборачиваясь, чтобы не было ни спора, ни благодарности.
Письмо он дописал двадцать четвёртого.
Начато оно было в июне сорок второго и пролежало сложенным вчетверо восемь месяцев, и все эти месяцы он знал, что не допишет его так, как начал.
Начато оно было от имени мёртвого — с «дорогая Маша», с «жив, здоров», с расчётом присвоить вместе с фамилией и это.
Присвоить мать оказалось возможно, и он сделал это в сорок втором и не раскаивался: женщине нужен был сын, и он мог быть сыном.
Присвоить чужую любовь было нечем.
Он положил перед собой новый лист и написал четырнадцать строк.
В них не стояло ни «дорогая», ни «жду», ни единого слова без опоры.
Он написал, что жив и служит. Что был ранен дважды и вернулся в строй. Что за два года стал другим человеком — не в том смысле, в каком это говорят все, а в прямом: тот, кто уезжал из дому в сороковом, и тот, кто пишет это письмо, — не один и тот же, и между ними нет ничего общего, кроме фамилии и почерка, да и почерк переменился.
Что ждать его не надо, и что он это пишет не из благородства и не по чужому совету, а потому, что иначе будет неправдой.
Что мать он навещал и будет навещать, и что она о ней спрашивала.
И что если ей когда-нибудь понадобится помощь, пусть пишет по адресу части, и помощь будет.
Он перечитал написанное трижды. Лжи в четырнадцати строках не оказалось нигде.
Каждая была правдой дважды — так, как её прочтёт она, и так, как её написал он, и второй смысл был известен только ему и останется известен только ему.
Он расписался росчерком, который два года назад разучивал по чужой командирской книжке и который давно стал его собственным, вложил письмо в конверт, и на конверте написал адрес в Куйбышеве, взятый в сорок втором.
Двадцать пятого письмо ушло с почтой, и, отдавая его, он заметил за собой, что не запомнил наизусть ни одной из четырнадцати строк, — а всё, что писал за эти восемь месяцев по службе, помнил дословно и через полгода.
Двадцать шестого его вызвали.
Вызвал не Рогов и не управление. Пришёл человек, назвал место и час и сказал, что материалы брать не нужно.
— Совсем?
— Совсем. Придёте так.
Хуже этого сказать было нельзя: за два года он выучился одному — являться с тем, чем подтверждено.
А тут подтверждать было нечем и, судя по всему, не требовалось.
Он спросил только одно — не кто, а о чём.
— О том, что будет дальше, — ответил тот. — Так и было велено передать.
Он ушёл, а Воронин остался стоять посреди канцелярии, и впервые за два года не знал, что скажет.
Глава 28
«Последняя комната»
Его привезли к семнадцати и посадили ждать.
Комната была небольшая, с двумя окнами, столом секретаря и четырьмя стульями вдоль стены, и на столе лежала раскрытая тетрадь, в которую записывали входящих: фамилия, час входа, час выхода.
Он видел, как в неё вписали его фамилию и время, и подумал, что за два года
