— Если бы армия выступила из Карнута, она была бы уже здесь. — Он вздохнул. — Но надежды нет. Я считаю, что она не придет. Поэтому на первый план выходит вопрос о наших съестных запасах.
— Эдуи! — зло произнес Дадераг. — Эдуи предали нас!
— Ты хочешь сказать, что нам надо сдаться? — прищурился Битургон.
— Я не сдамся. Но если кто-то из вас захочет разоружиться и вывести своих людей за ворота, я это пойму.
— Мы не можем сдаться, — возразил Верцингеториг. — Если мы сдадимся, Галлия все потеряет.
— Тогда нужна вылазка, — сказал Битургон. — По крайней мере, мы проиграем, сражаясь.
Критогнат был старше Верцингеторига и совсем не походил на него. Крупный, рыжеволосый, тонкогубый, голубоглазый, он вскочил с кресла и заметался по комнате.
— Я не верю, — сказал он наконец, хлопнув кулаком по левой ладони. — Эдуи сожгли за собой мосты. Они не могут предать нас, они не посмеют. Литавик тут же отправится в обозе Цезаря в Рим, где после триумфального шествия его наверняка прикончат. Он один правит эдуями, и больше никто! Нет, я не верю. Литавику нужно, чтобы мы победили, потому что он хочет сделаться царем Галлии, а не каким-нибудь вергобретом или римской марионеткой. Он приложит все силы, чтобы помочь тебе победить, Верцингеториг, и лишь потом пойдет на измену! Лишь потом он сделает этот ход. — Он снова подошел к столу, умоляюще посмотрел на Верцингеторига. — Неужели ты не видишь, что я прав? Армия из Карнута придет! Я знаю точно, что она будет здесь, а почему опаздывает, не знаю. Через какое время она появится, я тоже не знаю. Но это произойдет! Произойдет непременно!
Верцингеториг улыбнулся, протянул руку.
— Да, Критогнат, непременно. Я тоже так думаю.
— Минуту назад ты говорил по-другому, — проворчал Битургон.
— Минуту назад я по-другому и думал. Но Критогнат меня убедил. Эдуи лишатся слишком многого, изменив нам. Нет, скорее всего, они нам верны, просто общий сбор затянулся. Гутруат ведь очень нетороплив, пока что-нибудь не заденет его за живое. А что может быть вдохновляющего в организации общего сбора?
По мере того как Верцингеториг говорил, к нему возвращалась присущая ему бодрость. Он оживился и уже не выглядел таким изможденным.
— Тогда нам нужно еще раз вдвое уменьшить суточный рацион каждого человека, — вздохнув, сказал Дадераг.
— Есть кое-что еще, что нам надо бы сделать, — сказал Критогнат.
— Что? — скептически спросил Битургон.
— Солдаты должны жить, Битургон. Жить, чтобы сражаться, когда придет помощь. Ты можешь вообразить, каково будет тем, кто поразит Цезаря и, войдя в Алезию, найдет там одних мертвецов? Что будет с Галлией? Царь ее мертв, Битургон мертв, Дадераг мертв, Критогнат мертв, мертвы все воины и все женщины и дети мандубиев. А почему? Да потому, что им не хватило еды. Их пожрал голод.
Критогнат отступил на пару шагов и встал так, чтобы видеть всех.
— Я предлагаю сделать то, что мы сделали, когда кимбры и тевтоны напали на нас. Как мы тогда поступили? Заперлись в крепости и, когда закончился провиант, стали есть самых слабых и бесполезных. Тех, кто неспособен был драться. Страшное дело, но необходимое. Вот как выживали мы, галлы. А вспомните, кому мы противостояли тогда? Обыкновенным германцам! Непоседливому народу. Им надоело нас осаждать, и они отправились дальше, оставив нам все, чем мы владели. Нашу свободу, наши традиции, наши права. А теперь призадумайтесь, кто сейчас наш противник? Римляне! Они никуда не уйдут. Они захватят наши земли и наших женщин. Построят себе виллы с нагревательными печами, купальнями и садами! Втопчут нас в грязь, а наших рабов возвысят. Превратят наши крепости в свои поселения со всей присущей им дьявольской атрибутикой! А мы, галлы, сделаемся их рабами! И я говорю вам: я лучше буду есть человечину, чем стану римским рабом!
Верцингеторига едва не вытошнило.
— Это ужасно! — процедил он сквозь зубы, бледнея.
— Я считаю, мы должны поговорить с армией, — высказал свое мнение Битургон.
Дадераг уронил голову на сцепленные в замок руки.
— Мой народ, мой бедный народ, — пробормотал он. — Старики, женщины, дети. Невинные души.
Верцингеториг вздохнул.
— Я не смогу, — произнес он.
— А я смогу, — сказал Битургон. — Но пусть решает армия.
— Если должна решать армия, — сказал Критогнат, — тогда на что у нас царь?
Кресло скрипнуло, Верцингеториг резко встал.
— О нет, Критогнат, такие решения цари в одиночку не принимают! У царей есть советы, даже у величайших царей. И вопрос, терять или не терять человеческий облик, должен задать себе каждый из наших людей. Дадераг, собери всех для голосования.
— Как умно! — прошептал Дадераг, поднимаясь. — Ты знаешь, чем кончится это голосование, Верцингеториг! Но твое имя не будет покрыто позором. Люди сами решат, что пришла пора подкрепить себя человеческой плотью. Они голодны, а мясо есть мясо. Но у меня есть идея получше. Давайте поступим со слабыми и бесполезными так, как поступают с теми, кого уже не прокормить. Отдадим их Туата. Оставим их на склоне горы, словно нежеланных младенцев. Выступим в роли родителей, не способных прокормить своих отпрысков, но молящихся о том, чтобы кто-нибудь более состоятельный их подобрал и призрел. Пусть Туата определят их участь. Может быть, римляне пожалеют их и пропустят через свои укрепления. А может, у них так много еды, что они кинут голодным какие-нибудь объедки. Может, придет наша армия. Может, они умрут там, где их оставят, покинутые всеми, включая и Туата. Это я приму. Но даже не думайте, что меня можно вынудить питаться моими же собственными детьми! На это я ни за что не пойду! Ни за что! Единственное, что я могу сделать, — это подарить их Туата. В этом случае несколько тысяч голодных ртов будут сняты с довольствия, и высвободившийся резерв продуктов поможет воинам продержаться дольше. — В его глазах с расширенными зрачками блеснули слезы. — И если армия не придет сюда к тому времени, как у нас кончится вся еда, вы можете съесть меня первым!
Последний скот, пасшийся на неогороженном стеной восточном краю плато, загнали в крепость. Женщин, детей и стариков вывели из нее. Среди них были жена Дадерага, его отец и его старая тетка.
Пока не стемнело, они стояли группами у ворот, плача, моля и призывая своих сородичей сжалиться. А потом сгрудились, улеглись и забылись беспокойным, голодным сном. Утром они опять плакали, просили, протестовали. Но никто им не ответил. Никто не пришел. В полдень несчастные стали спускаться к подножию горы, где останавливались на краю большой траншеи и простирали к римлянам руки. На них смотрели из-за брустверов и со всех башен, но никто им не ответил, никто их не позвал. Никто не выехал на совершенно ровную площадку, сплошь покрытую пожухлыми листьями, чтобы перекинуть через траншею подобие какого-нибудь мосточка. Никто не бросил им пищи. Римляне просто смотрели, пока это им не надоело, потом вернулись к своим делам.
Вечером мандубии, помогая друг другу, снова взобрались на гору и снова плакали, выкрикивая имена своих близких. Но никто не ответил. Никто не пришел. Ворота были закрыты.
— О Данн, мать всего мира, спаси моих людей! — бормотал Дадераг в темноте своей комнаты. — Сулис, Нуаду, Бодб, Маха, сжальтесь над ними! Пусть завтра сюда придет армия из Карнута! Умоляю, идите к Езусу и просите за них! О Данн, мать мира, спаси моих людей! Сулис, Нуаду, Бодб, Маха, сжальтесь над ними! Пришлите к нам армию! Ступайте к Езусу и просите его защитить их! О Данн, мать мира, спаси моих людей! Сулис, Нуаду, Бодб, Маха, сжальтесь над ними!..
Он повторял это снова и снова.
Молитвы Дадерага были услышаны. Утром прибыла армия. Она пришла с юго-запада и захватила в том секторе господствующие высоты. Зрелище не особенно впечатляло, ибо лес на горных склонах скрывал облепивших скалы людей. Но к полудню следующего дня трехмильная равнина между двумя реками словно бы закипела. Ее заполонили конники, море конников, столько тысяч, что невозможно и сосчитать.
