Читаем без скачивания Новочеркасск: Роман — дилогия - Геннадий Семенихин

Венька умолкал, а ребята долго смотрели в манящую даль: над ней дрожало весеннее марево. Смотрели, и каждый по-своему мечтал о своем будущем.

Мы учились с Венькой в одном классе. Он был в числе моих самых близких друзей, и сейчас, в наши дни, иной раз задаваясь мыслью о проблемах человеческой совместимости в космических кораблях, я без промедления заключаю, что, если бы мне пришлось лететь с ним по маршруту Земля-Марс и обратно или же два года вместе провести на каком-нибудь необитаемом острове, наша дружба ни разу не была бы поставлена под сомнение. Вот почему я с распахнутой совестью пишу все о нем. Я заранее прошу читателя не искать в этой книге ни подлинных событий, ни подлинных фамилий. Сместив и перетасовав эти события, а кое-где и оснастив их изрядной долей вымысла, решил я, как на исповеди, снова заглянуть в мир, увы, очень далекого детства и в те дни, которых уже никогда не вернешь, потому что стоит на Новочеркасском кладбище скромный памятник, под которым покоятся родители моего друга — Александр Сергеевич и Надежда Яковлевна. Что же касается самого Вениамина Якушева, то он, по-видимому, опять находится где-то в пути, потому что беспокойная журналистская судьбина не дает, несмотря на седые виски, долго задерживаться ему на одном месте. Он всегда был непоседливым, мой ровесник и правнук того самого Андрея Якушева, который когда-то давно бежал от лютого помещика Веретенникова на Дон, строил первые здания новой столицы Войска Донского — города Новочеркасска, прошел с восемьсот двенадцатого по восемьсот четырнадцатый год от стен сожженной Наполеоном Москвы до самого Парижа и вернулся на родину, где и вынужден был от обиды горькой наложить на себя руки в году одна тысяча восемьсот пятнадцатом.

Век — это мера, которой отсчитывает человечество свою историю. Более ста бурных лет прошло с того зимнего вечера, когда, потрясенный самоубийством георгиевского кавалера Андрея Якушева, атаман Матвей Иванович Платов, вглядываясь с высокого холма в сетку редких огней совсем недавно народившегося города Новочеркасска, его основатель и творец, перебирая в своей памяти гордые победы на поле брани, славные походы против врагов народа русского, возвышения, принесенные ему судьбой, да и несмываемые обиды тоже, с сердцем сказал:

— Пусть люди, что придут за нами, будут счастливы!

Вряд ли донской атаман мог тогда предположить, какими яркими станут последующие годы, что рухнет ненавистное крепостное право и ветер вольности пронесется по всей Руси великой, а раскрепощенный русский человек станет под знамена революции, что падет царский трон и миллионы умов озарит ленинская правда.

Не человек приближает к себе время, а время приближает к себе человека. Еще сегодняшнего, оно заставляет его думать о завтрашнем дне и рваться вперед, к будущему, не забывая при этом ни светлых, ни горьких страниц прошлого.

Однако возвратимся теперь к тысяча восемьсот пятнадцатому году.

…Лихие кони спустили возок, в котором сидел Матвей Иванович Платов, с бугра и помчали его прямиком к хутору Мишкину, где обитал в то время атаман Войска Донского. Дома его ждали обильный ужин и чарка медовухи, способная хоть на какое-то время ослабить чувство подавленности, вызванное самоубийством Андрея Якушева и еще более неожиданной гибелью его жены Любаши во время родов.

По твердой утрамбованной дороге стучали конские копыта, звенели бубенцы откормленных рысаков. А в маленьком флигельке, что был на подворье у Якушевых, одинокая, печальная вдова Аникина Анастасия, перебирая в памяти все события трагического дня, нянчила на руках теплое тельце завернутого в розовое одеяльце розового человечка. Она носила его по горнице и, останавливаясь у комода, видела в прямоугольнике зеркала черное свое лицо с провалами глазниц и сухими, поблекшими, бескровными губами.

— Боже мой, владыка всевышний, — причитала она, укачивая ребенка. — Двух близких людей лишилась, и в один день обоих. Где же милость твоя, боженька? Чем, скажи, мы прогневали тебя, молчаливый? Или не можешь ты восковыми руками своими отвести от невинных горесть и беду человеческую? Почему же всесильным считают тогда тебя люди?..

Она остановилась, не чувствуя, как текут по щекам слезы и непрошеной солью набиваются в рот. Остановилась оттого, что вспомнила мужа своего Луку Андреевича, единственного мужчину, которому была преданна в жизни вся без остатка. Он и теперь, как ей казалось, постоянно ее сопровождал, ежедневно и ежечасно. И когда бывало особенно трудно, она обращалась к нему, как к живому. Но Аникин молчал, только на портрете его, что висел над комодом, то ли от печали, то ли от подбадривающей усмешки, казалось, морщились его губы. И, вытирая подолом глаза, тяжко вздыхала Анастасия.

— Господи! Совсем как полоумная стала, — спохватывалась она. — Что же я к Луке, как к живому, обращаюсь? Давно ведь истлели его косточки под той переправой через Березину, где пал он героем донского края нашего.

Поплакав, Анастасия брала себя в руки и, прижимая к иссохшей груди примолкнувшего в сторожком сне ребенка, начинала деловито думать о будущем. «Сперва к попу его надо. Запись сделать, окрестить, как и полагается. А потом и в житейское море окунать. Что бы со мной ни случилось, не дадут ему погибнуть люди добрые».

Добрые люди погибнуть сыну геройского урядника Андрея Якушева действительно не дали, да и одного атаманского пособия хватало, чтобы им обоим — и ему, и Анастасии — прокормиться. Правда, когда атаман Платов скончался, пособие это его преемником было несколько урезано, но все равно осталось достаточно большим. К тому же Анастасия выгодно продала часть подворья и собственный флигель. Жить они стали в маленьком курене Якушевых. Как-то, когда мальчику уже исполнилось двенадцать лет, он с недетской серьезностью стал допрашивать Анастасию о том, кем были его родители и при каких обстоятельствах покинули человеческий мир. Узнав об отце своем все подробности, мальчик всплеснул руками и воскликнул:

— Матушка Анастасия, неужели он убил своего барина?

— Убил, сынушка, убил, — нараспев промолвила Анастасия, привыкшая часто отвечать на этот вопрос. — Уж больно злыднем большим был тот помещик.

На лице мальчика отразился искренний испуг, и он шепотом попросил:

— Матушка Анастасия, вы лучше никому не говорите об этом. Разве помещиков можно убивать?

— Можно, сыночек, можно, — рассеянно ответила Анастасия. — Если человек хороший, его и пальцем трогать нельзя. А ежели зверь, а его убили, туда и дорога ему.

— Нет, матушка Анастасия, — тихо, но как-то очень серьезно продолжал мальчик. — Я вас очень прошу, не говорите никому об этом. В гимназии узнают — исключить меня могут.

— Как скажешь, — равнодушно согласилась старая казачка, — не хочешь, так и не буду. Только об этом все давно уже знают.

Анастасия умерла, когда Сергею было пятнадцать лет. Умерла тихо и незаметно. Утром в тот день к ней с кринкой молока забежала соседка. Вглядываясь в землистое, осунувшееся лицо своей ровесницы, со вздохом промолвила:

— Чтой-то ноне не нравишься ты мне, Настенка. Часом, не занедужила ли? Может, за лекарем сбегать?

Но Аникина отрицательно покачала седой головой:

— Иди домой, Дунюшка. Спасибо за молоко и заботу, а — я помолюсь лучше да вечером в баньке попарюсь, потому как нет такой болезни, чтобы супротив баньки устояла. А лекарь, он зачем?..

Однако после ухода соседки Анастасией овладело странное беспокойство. Движения ее стали торопливыми и порывистыми. От звона и боли в ушах она опустилась на кровать, сухими ладонями сдавила виски, а в них звенело так, будто к вечерней службе ее звали все колокола войскового собора.

Собрав силы, подошла она к комоду и, выдвинув один из ящиков, достала оттуда светлое подвенечное платье с отделанным блестками подолом и кружевными рукавами. Сколько лет его берегла! Она вытерла заплаканные глаза уголком платья, жадно вдохнув при этом чуть прогорклый от времени запах материи, потом разделась донага и облачилась в чистое белое исподнее. С трудом наклонившись, обула туфельки с яркими нарядными пуговками-застежками и украсила запястье золотой браслеткой — единственной драгоценностью, сохранившейся в их доме. Это был наряд, в каком давным-давно увозил ее с Лукой Андреевичем в церковь экипаж, нанятый за немалую плату у богатея Кумшатского.

Облачившись, она спокойно легла на застеленную кровать поверх байкового одеяла, сложила руки крестом на высохшей груди. Боль сводила виски все сильнее и сильнее, оцепенел затылок. Неожиданно образа, висевшие в дальнем углу, стали расплываться, словно бронза все тускнела и тускнела, превращаясь из желтой в серебряную, а потом размылась вообще. Загадочный колокольный звон наполнял ее сознание, и она долго не могла понять, в честь чего он. Потом догадка осенила угасающее сознание. Ей вдруг почудилось, что это с Лукой Аникиным везут ее венчать. У входа в церковь, нарушая все заповеди, дерзкий Лука берет ее на руки и песет, поднимаясь по лестнице все выше и выше. Она видит его чуть припотевшее лицо, дышит запахом его волос, ловит его губы, чтобы поцеловать их, но они все отдаляются и отдаляются.