Читаем без скачивания Новочеркасск: Роман — дилогия - Геннадий Семенихин

— Ваш сын, господин бывший негоциант? — грубо спросил жандарм.

— Мой, — жестко ответил старый Якушев, и Александр с удивлением отметил, что никогда еще не было такой решимости в голосе отца. Жандарм поднял тяжелый подбородок. Желая сразу обрубить все узлы, он накрыл ладонью розыскную бумагу.

— Сын здесь давно появлялся?

— С тех пор как ушел на заработки, так и не был.

— Если появится, — рявкнул жандарм, — обязаны немедленно сообщить в полицию. Под страхом уголовного наказания.

— Это почему же? — упавшим голосом спросил Сергей Андреевич. Внезапно он весь поблек и сжался, плечи жалко опустились. Складки на обвисших щеках прорезались еще глубже.

— А потому, — нравоучительно произнес жандарм, — что опасный политический преступник сын ваш, Павел Сергеевич Якушев, в настоящее время находится в бегах и, как все бунтари, по указу его императорского величества разыскивается. На него объявлен всероссийский розыск.

— Это за что же? — простонал старый Якушев. — Что он мог сделать плохого, мой Павлик? Он рос таким добрым, всегда старался быть справедливым.

— Вот-вот, — перебил жандарм, — он действительно стоял за справедливость. Но за какую? За справедливость господ социалистов!

Убитый горем, Сергей Андреевич низко наклонил голову.

— А суть в чем? — выдавил он. — Что совершил мой сын во имя той справедливости? Какие незаконные поступки содеял? Чем бога прогневал нашего?

— Чем бога, то мне неведомо, — сухо ответил жандарм, — а вот чем прогневал помазанника божьего, царя нашего, это я знаю доподлинно. Ваш Павел, несмотря на юный свой возраст, примкнул к опасным политическим преступникам, мечтающим о свержении законной власти, распространял гнусные листовки против престола и отечества, пытался в Александро-Грушевске бунтовать вместе с шахтерами, скликал их на демонстрации.

— Мой Павлик? — с грустным удивлением переспросил Якушев. — Да он же у меня еще безусый мальчонка.

— В том-то и дело, что безусый. Однако мал, да удал, — подтвердил жандарм и спохватился, понимая, что сказал лишнего. Он встал, с грохотом отодвинул стул, натянул на голову форменную фуражку с кокардой и шагнул к выходу.

— Ну да ладно, — сказал он на прощание. — Мое дело предупредить, а там как знаете, господин Якушев. — И дверь за ним захлопнулась.

Сергей Андреевич и Яков Федорович Изучеев мирно сидели в скверике, где произошло их первое знакомство. В тот день работы на строительстве нового собора были закончены раньше обычного, и грохот лебедок, скрип тросов, поднимавших и опускавших грузы, надолго стих. Легкий ветерок доносил снизу, от самой железнодорожной станции, а сказать точнее — с просохшего и уже затвердевшего после схлынувшего разлива луга, запахи трав. Яркое солнце слепило глаза так, что приходилось зажмуриваться, Сломанной веточкой вербы каменщик чертил на вытоптанном перед скамейкой пятачке какие-то замысловатые, одному ему понятные узоры и слушал рассказ Якушева о жандарме, наведавшемся в их дом. Глаза его оставались непроницаемыми до той поры, пока старик не замолчал. Только тогда, отбросив в сторону ветку, повернул Изучеев к нему свое настороженное лицо.

— Знаешь, земляк, на сей раз ты очень важного дела коснулся, — не сразу выговорил он. — Парень в шестнадцать лет — это уже не дитя, от мамкиной сиськи отнятое, а настоящий мужчина. Видно, прав он был, когда опасную дорогу для себя выбрал. Я тебе Америку не открою, если скажу, что жандармы существуют прежде всего для того, чтобы смелых людей ловить и в кандалы заковывать. А смелые люди живут для того, чтобы бунты и революции совершать.

При последних словах бывшего станичного атамана старик заерзал на скамейке и стал беспокойно озираться по сторонам.

— Смелые ты речи держишь, Яков Федорович, как бы не услыхал, не ровен час, кто-нибудь.

— А ты, земляк, не боись, — дерзко усмехнулся собеседник, — не боись, тебе гутарю, потому что ежели жить нам доводится один только раз, то какая же нам цена, когда и говорить и думать разучимся? Какие ж мы тогда казаки, сыны Дона вольного, скажи мне на милость? Ты на донские степи лучше оглянись, земляк! Стон по ним идет… Богатые станишники так голытьбу подмяли под себя, что многие боевые казаки по миру пошли.

— Господь терпел и нам велел, — вставил было Сергей Андреевич.

— Господь! — вскричал Изучеев, и в его карих глазах заметались стайками яростные искры, будто кресалом высеченные. А я не верю господу богу — и в заповеди его не верю, и в лик его восковой тожить. Ить что получается, земляк? Заповеди у него хорошие, да только кому они служат? Кто их наизнанку умело выворачивает, чтобы несчастную голытьбу разорять? Богатеи, домовитые да и купцы, вроде тех, вровень с какими ты в свое время встать хотел, пока они тебе все карманы не вывернули.

— А по-моему, ради святого дела все должны трудиться, — стал упрямо перечить Якушев. — Ты же вот трудишься.

— То есть как это? — даже опешил Яков Федорович.

— Собор-то своими руками строишь, хоть бога особенно и не почитаешь.

— Ну, знаешь ли, золотой мой земляк, мало ли что… Собор — дело иное. Он не только для верующих созидается. Это же какое украшение города будет!.. Как бы музей какой, что ли. А потом и другое возьми во внимание. Я тут не молюсь, поклонов никому не отбиваю. Я тут деньгу на прожитие заколачиваю. Вот заработаю впрок маненько и переметнусь еще куда уже не по церковному, а по мирскому делу. Надо же как-то существовать бывшему атаману станицы Кривянской. А ведь до бога высоко, до царя далеко.

— Покорность и смирение — вот что главное в жизни, почтеннейший Яков Федорович, — попробовал было его урезонить Якушев, но тот гневно в ответ ему возразил:

— А вот погоди. Народятся на Дону новые Кондратия Булавины да Стеньки Разины, они покажут покой и смирение!

Изучеев яростно мотнул головой и, буркнув «до свидания, земляк», побрел домой. Сергей Андреевич долгим взглядом проводил его ладную, крепко сбитую фигуру.

Под пасху разом позвали горожан к заутрене Александро-Невская, Никольская, Троицкая, Михаило-Архангельская, Успенская и все другие новочеркасские церкви. Дружно затрезвонили самые маленькие колокола. Тотчас же им вторили колокола среднего калибра, и, наконец, вплелись в этот хор большие, величавым басом стали раскатывать свое внушительное и неторопливое «бам, бам». Город будто помолодел, посветлел и оживился. До праздника еще оставалось порядочно времени, но улицы быстро теряли деловой вид. Нарядные витрины всех магазинов уже манили к себе прохожих, у входа в театр яркая афиша приглашала обывателей на праздничное представление. В скверике, что был разбит перед атаманским дворцом, на деревьях и столбах развешивались десятки разноцветных фонариков для иллюминации. И только в недрах строящегося собора еще кипела работа.

Когда Яков Федорович Изучеев в новой синей косоворотке подошел с Наденькой к скамейке, на ней уже сидели в меру своих возможностей приодетые отец и сын Якушевы. На Саше была видавшая виды, но постиранная и отутюженная гимназическая форма. Зато фуражка была на самом деле новой: лакированный козырек так и сверкал. На отце его ладно сидела классическая тройка, чуть-чуть отдающая запахом нафталина, облысевшую голову венчал черный цилиндр, приобретенный им еще во времена купеческого процветания. Александр и Надежда ласково улыбнулись друг другу, и девочка весело объявила:

— А ты знаешь, Саша, у меня опять задачка не получается. Ты ведь убедился, что я в математике тупенькая. Решишь за меня?

— Да я не против, — растерялся Александр, — только где будем решать?

— Как где? Разве ты ничего не знаешь? Твоего папу и тебя мои родители приглашают к нам в гости. Вот как!

— Да, да, — улыбаясь, подтвердил Яков Федорович. — Перехватила дочурка у меня эстафету, так сказать. Сейчас я с ходу получу деньжонки, и все мы немедленно направимся к нам. И никакие отказы не принимаются. Моя Прасковья Михайловна уже и стол накрывает, и четверть с наливкой наикрепчайшей в погребе холодит, и маринады рыбные всяческие у нее на завершении. Стало быть, подождите меня здесь с полчасика, и будем шествовать прямо к цели.

Веселой походкой освободившегося от забот человека Яков Федорович зашагал к желтой стене собора и скрылся в проеме, сквозь который проникали все рабочие. Отсутствовал он долго, а потом возвратился с несколько обескураженным лицом. Костюм на каменщике был уже не новый, в каком он торопился за получкой, а рабочий, покрытый пылью, с заметными даже издали изъединами от извести.

— Холостой выстрел получился в нашей баталии, — огорченно развел он руками. — Десятник сказал, что деньги привезут еще через полтора часа, а меня попросил на верхнем ряду кладку закончить. Я согласился, потому что какая разница, когда это сделать — сейчас или после святого праздника. Гроши-то все равно будут начислены. Аккурат к нашему возврату Прасковьюшка моя и стол чин по чину накроет. Уж и поспорим мы сегодня с тобою, батюшка Сергей Андреевич, по поводу седой старины нашего Дона тихого и нонешнего разбойного времени. Не задержу вас долго: десятник сказал, сам меня на верхотуру поднимет, сам оттуда и спустит. Он уже дербалызнул малость, но силушки ему, чтобы меня поднять и опустить, ни у кого занимать не придется. Так-то, друзья мои… — И он опять зашагал к желтой стене собора. Прежде чем исчезнуть в проеме, Яков Федорович обернулся и помахал им рукой.