— Если ты так хочешь, пусть так и будет, — он вернул ей ребенка. — А теперь пойдем в нашу спальню!
Магдален уложила младенца в колыбель и пошла впереди мужа в прилегающую комнату, бывшую спальню Гая, где она провела столько прекрасных часов — это была целая жизнь, исполненная наслаждения и страсти. «А, впрочем, не была, это и есть, и будет моя истинная жизнь», — поправила она себя мысленно.
— Налить вам вина, милорд? — Магдален налила в украшенную гранатами и топазами чашу вина из кувшина — это было темно-красное аквитанское вино — и поднесла ему.
— Выпей со мной, — он приложил чашу к ее губам, и она отпила. — Я весь измучился, так я в тебе нуждался! — быстро заговорил он, безуспешно пытаясь подобрать слова, чтобы она поняла, как мучился он во время белой горячки, как безумно боялся потерять ее или стать совершенным калекой и тем самым лишиться всякого интереса с ее стороны.
Магдален слушала его, не проронив ни слова, не шелохнувшись, не отрывая серых глаз от его лица. Затем она забрала чашу и ласково поцеловала его в губы.
— Эдмунд, я не стою такой любви.
Он издал то ли стон, то ли хрип, и так резко привлек Магдален к себе, что она ощутила металлическое покалывание кольчуги сквозь платье.
— Я хочу тебя, Магдален. Пожалуйста, теперь!
Но она отпрянула, лицо ее было серьезно и хмуро, хотя в глазах светилось сочувствие и понимание.
— Не сейчас, — твердо произнесла она. — После родов должно пройти какое-то время. Сейчас я не могу.
Тело его сотрясалось, пока он пытался обуздать свою прорвавшуюся страсть, остановить порыв тут же овладеть своей сероглазой красавицей женой. Лицо его потемнело от муки — он слишком явно ощутил волнующую гибкость ее тела, которое всегда доводило его до исступления, погружало в водоворот желания, где нет ни слов, ни мыслей, а только растворение.
— Когда же? — прохрипел он наконец, вновь хватаясь за чашу и резко поднося ее к губам. — Как долго мне придется ждать? Прошло уже десять месяцев, Магдален, с того времени, как я последний раз имел дело с женщиной.
Минул месяц, с тех пор как родилась Аврора, и Магдален знала, что ей вряд ли удастся оттянуть момент, когда придется лечь в постель с мужем на длительное время. Но пока это было невозможно… пока Гай де Жерве остается в этих стенах, пока мучительно жива память о минутах страсти в этой огромной постели и не притупилась острота ее чувств к другому человеку.
— Неделю или две, — в конце концов сказала она. — Я сейчас кормлю ребенка, и на это у меня уходят все силы.
— Тогда отдай его кормилице, — голос Эдмунда был нетерпеливо-раздражителен.
Магдален отрицательно покачала головой.
— Нет, Эдмунд, я не доверю ее чужой груди. Я не хочу рисковать здоровьем девочки.
Он тяжело вздохнул, но мучительное нетерпение первых минут уже оставило его, и до него дошла резонность ее доводов.
— Я подожду. И попытаюсь быть терпеливым.
— Благодарю вас за чуткость к моему положению, милорд, — она еще раз поцеловала его, и в словах ее не было насмешки. — Я помогу вам приготовиться для выхода к столу. Все имение соберется к обеду, чтобы приветствовать ваше возвращение. Я позову оруженосца?
Пока Эдмунд де Бресс и его леди занимали свои места за высоким столом, Гай де Жерве не сводил с них глаз. Ему показалось, что оба бледны и держатся по отношению друг к другу несколько натянуто, хотя Магдален при этом безупречно выполняла обязанности хозяйки, а супруг ее вел себя как истинный лорд. Эдмунд де Бресс не был больше прежним страстным и горячим юношей. Как и Джон Гонтский, Гай увидел на его лице отпечаток пережитого, и, как Джону Гонтскому, Гаю было понятно, что Эдмунд навсегда распростился с молодостью в тот уже далекий жаркий день в лесу под Вестминстером.
Этой ночью Эдмунд лежал без сна рядом с женой, чувствуя, что она тоже не спит, но найти нужные слова, которые помогли бы сломить это молчание, ему никак не удавалось. Он не представлял, что должен сказать ей. Если бы он смел, то его тело лучше всяких слов доказало бы ей, как он ее любит и стремится к ней, и может быть, их тягостная отчужденность оказалась бы разрушенной. Но Магдален запретила прикасаться к ней, и он, окаменев, лежал в стороне, больше всего на свете боясь, чтобы его нога невзначай не дотронулась до ее ноги и он не потерял бы после этого с трудом достигнутый и с трудом удерживаемый контроль над собой.
Неожиданно отшвырнув в сторону одеяло, Магдален соскользнула с постели.
— Я лучше буду спать на выдвижной кровати, — сказала она, нагнувшись, чтобы выдвинуть низкие нары, покрытые соломенным тюфяком. — Я чувствую, как ты мучаешься, а так я не буду раздражать тебя своим присутствием.
Эдмунд ничего не ответил, просто повернулся на бок и крепко сомкнул веки. Магдален же забралась под шерстяное одеяло и растянулась под ним, глядя в темноту. Она буквально умирала от усталости, но время шло, а сна все не было. Ноги ныли от дневной ходьбы, но сознание оставалось ужасающе ясным, в голову без конца приходили все новые и новые мысли, накатывали новые и новые воспоминания, рождались новые и новые идеи. Но надо было во что бы то ни стало уснуть. Если этого не сделать, молоко прогоркнет и Аврора будет плакать. И чем настойчивее она повторяла себе, что надо спать, тем меньше было веры, что это возможно.
По ту сторону внутреннего двора в крыле для гостей не спал Гай де Жерве. Но в отличие от пары в господской спальне, он и не собирался спать.
— На твой взгляд, эта угроза серьезна? — он налил вина в две оловянные кружки с крышками и протянул одну из них человеку, сидящему напротив.
Оливье взял кружку из рук хозяина и кивнул в знак благодарности. Он прибыл только что, проскользнув через задние ворота, прежде чем на башнях пробили сигнал «Гасить огни!»
— Думаю, да, милорд. Сьёр д'Ориак твердо уверен, что сможет увезти леди Магдален и убрать ее мужа без помощи из Тулузы. Я побыл у него на службе и скажу вам, милорд, этот человек слов на ветер не бросает, — Оливье скорчил гримасу. За время пребывания в свите д'Ориака он не раз имел возможность убедиться в серьезности слов и намерений своего парижского хозяина: Шарль д'Ориак не относился к числу легкомысленных людей.
Гай нахмурился. Ему предстояло вскоре покинуть Пикардию и отправиться в Лондон, предоставив вернувшемуся в замок хозяину самому решать свои проблемы. Сегодня после обеда Эдмунд рассказал Гаю о том, что Ланкастер предостерегал его об опасности, которая исходит от семейства де Боргаров. Из того немногого, что Гай смог узнать от юноши, получалось, что принц в высшей степени встревожен, но по-прежнему не решается посвятить зятя во все детали. Не дело вассала исправлять оплошности и недомыслие сеньора и принимать за него решения! А потому все, что мог позволить себе Гай, — это тоже предупредить Эдмунда об опасности, исходящей от Шарля д'Ориака.
