в лохмотья. Раны затягивались на глазах. Некоторые уже превратились в шрамы и начали разглаживаться. Не без удовольствия, тем не менее с чувством вины Олаф отметил, что устроил дамнару весьма неплохую взбучку. И был непередаваемо рад, что на месте Сета не оказался Ярец, или, что ещё хуже, Кэйа. Что-то во взгляде князя заставляло его напрячься, тем не менее, гасило злость.
— Пойдем, позовем Вилфреда и поговорим. Пожалуйста…
◦ ☽ ◯ ☾◦
Есения смогла начать есть только после того, как князь с Олафом спустились вниз по лестнице и сказали, что все живы, целы, но не одеты, а сами они скоро вернуться. Чувствуя, что с утра в животе не было ни крошки, девушка начала потихоньку есть, заставляя себя. Кусок в горло не шел. У неё камень с души упал, когда она услышала доносящийся с верхнего этажа хохот Ярца и Кэйи. Похоже, что они сильно переволновались — ей не хотелось им мешать.
Пока девушка предавалась размышлениям и пыталась сражаться с нежелающей лезть в горло похлебкой, не заметила, как к ней подсел мужчина в балахоне, с сильно надвинутым на лицо капюшоном. Испугалась, хотела было выскочить из-за стола и побежать к друзьям, но знакомый голос, несколько театрально растягивающий слова, её остановил.
— Моя дорогая скромная подруга. Не стоит мешать влюбленным праздновать. Боюсь, увиденное только смутит невинные глаза и расстроит. Сегодня им наверняка хватило созерцания нагих тел на невольничьем рынке.
Мужчина отодвинул капюшон выше, открывая лицо, но не показывая окружающим рожки. Багхес с лукавой ухмылкой принял участливый вид, и явно был настроен поговорить. Есения замешкалась. Чего-чего, а мешать, и, тем более, видеть друзей в таком виде ей совершенно не хотелось. Сатир продолжал, видя её растерянность.
— Что же привело князя в этот удаленный уголок мира? И зачем ему понадобилось столь прелестное создание? Продавать-то он тебя явно передумал, если вдруг за этим приводил…
— Почем мне знать, что его привело… Да и не о чем мне с чёртом разговаривать…
— Сатиром, моя дорогая нововерная, са-ти-ром! Чёртом меня называть, конечно, тоже можно уже несколько веков как, да привычка старая. И в конце концов у меня и имя есть. Оно и человеку приятно, и остальным существам. А то будто бы к скотине какой обращаются, когда совсем без имени — несколько обидно.
— Простите…
— Да полно извиняться! Это я так, для поддержания разговора. Знаешь что? — Багхес хлопнул обеими руками по столу и подался вперед, подмигнув. — А не выпить ли нам с тобой вина? Может, уважишь спасителя, да и хоть побеседуем. Ты тогда давно даже слова благодарности не сказала, когда я твоего любимого от мавки спасти помог. Только сбежала, сверкая… кхм… Какое предпочитаешь?
— Я не пью… Спасибо… За мавку — Есения зарделась, не зная что делать в ситуации. Выходило, что чёрт правду говорит. «Да и неужели худо будет, если поговорят немного?»
— Спасибо, это, конечно, приятно. Но не настолько, как ни к чему не обязывающая беседа за хорошим вином. Будем считать, что это твоя благодарность. Со мной так редко разговаривают! Знала бы ты, как это грустно и скучно. Виноват ли я, что у меня копыта и рога растут, как считаешь? — сатир уже достал откуда-то из одежды бутылку, велел трактирщику подать кружки, и начал деловито разливать.
Есения, не зная, что ответить, приняла пододвинутое к ней вино и попробовала. Говорить с ним ой как боялась, да было очень неловко. Сатир выжидающе уставился на неё, но, не дождавшись ответа, сменил тактику.
— Уж не хочешь говорить, так хоть выслушай…
Багхес говорил много, то и дело подливая Есении вино, казалось, из бездонной бутылки. Иногда давал ей попробовать еще какие-то напитки, более горькие. Удивлялся и хватил, как это она умудрялась пить их не поморщившись даже. Но потом опять переходил к вину, запить… И он рассказывал. Сетовал на то, что древних божеств люди забывать стали. Что нафантазировали не пойми что, например, лошадей рогатых, будто крылатых им мало — и поди, удовлетвори все запросы. Что почти все сами не знаю, что хотят, но все равно требуют, просят и молят. И все равно у кого — лишь бы было, да побольше. Что мир меняется, законы установленные природой тоже ломаются — везде и не успеть, а любопытно.
Есении порой казалось, что сатир ей просто заговаривает зубы. Очень уж бегал его взгляд по помещению. Молчать ей казалось всё более неловко. Тем более, что алкоголь, попавший в кровь, уже ударил в голову, притупляя бдительность и развязывая язык.
— Вот и мне, горемычному, отрыться некому. Все только в спину плюют, рога обломать грозятся. А это, признаться, не самое приятное, что может случиться с организмом. Лишь бы ломать… Никто чинить не хочет. Даже наш клыкастый друг — поначалу беспокоился, а теперь совсем с ним скука.
Сатир замолчал сощурившись, вглядываясь вдаль через трактирное оконце. Есении же припомнился лист из лаборатории и ненароком подслушанный разговор князя с Джастином. Прежде чем она успела что-либо осознать, выпалила, лишь бы нарушить молчание:
— А он что-то всё-таки чинит. Какой-то вессель повредился. Наверное про него он говорил, что первый раз от огня. Переполняется, трещит, а он не чувствует…
— Вот как? Это интересно. Любопытно. Надеюсь, починит и снова сможем продолжить веселье. А теперь прости, моя дорогая, почему-то так долго не пьянеющая красавица, но я вынужден откланяться. Ты уж не говори князю, что мы с тобой тут беседовали. Если мне он только рога обломает, то тебе, боюсь, шею — а она у тебя и так уже из-за него пострадала.
Сатир торопливо натянул капюшон и быстро вышел из таверны, Есения даже попрощаться не успела. Настроение было приподнятым. Язык, как у Траяна после попойки не заплетался, голова не болела, в сон не тянуло — видать, она совсем мало выпила, зато человеку вроде бы легче стало. Хотелось смеяться, пуститься в пляс, обнять всех кто находился рядом.
Очень кстати во входную дверь зашли Олаф с Вилфредом и князь уже в новом одеянии. Увидев троицу, Есения расплылась с приветственной радостной улыбке, не заметив, что все трое уставшие и несколько хмурые. Но теперь, казалось, что ссоры между ними нет. Волки её не заметили, сразу спокойным шагом отправились наверх, провожаемые встревоженным взглядом трактирщика. Князь перевел взгляд на Есю, увидел количество пустых бутылок на столе и две кружки, почти не тронутую похлебку и взбудораженно-радостную девку, раскрасневшуюся в кой-то веки не от стыда, а от спиртного.
— Ты до сих пор здесь? Ну-ка
