Другие всячески нас подбадривали. Мы не теряли надежды. Заветный звонок раздался, когда мы обедали. В трубке что-то потрескивало. Это Эрик звонил по спутниковой связи: «Талибан сообщил мне номер вашей визы. — Я достала ручку, чтобы записать. — Номер пять».
Забавно прождать столько времени и получить такой простенький номер, который мы вполне могли придумать сами.
А через тридцать шесть часов мы уже ехали в такси к ущелью Хейбер. На переднем сиденье сидел обязательный вооруженный охранник. Нам достался парнишка лет восемнадцати, который весьма беспечно относился к своему автомату Калашникова. Когда мы пересекли границу горного района, за окном стали то и дело мелькать оружейные лавки, а еще могилы, усыпанные блестками, словно напоминание, что люди по ту сторону перевала живут по совсем другим законам. В пограничном пункте Торкхам водитель пошел улаживать формальности, а мы остались в машине — глядеть с открытыми ртами на ворота пограничного поста. Если не считать нескольких грузовиков и пары пластиковых ведер, все тут осталось так, как описывал Редьярд Киплинг, побывавший в Афганистане сто тридцать лет назад, когда собирал материал для книги «Ким». Мужчины в тюрбанах тащили загадочные тюки, в которых могло быть все что угодно — от пуль до сукна. Повсюду — ружья и вездесущие мальчишки-беспризорники, которых местные гоняли с палками в руках. Думаю, Киплингу в каждом встречном мерещился потенциальный шпион Британии или Российской империи (тогда две эти державы боролись за контроль над Афганистаном), а нам после репортажей о бомбежках Кабула все эти люди казались беженцами, хотя большинство из них не особо печалились по поводу своего бедственного положения.
«Нужно быть скромнее», — напомнили мы друг дружке, повязали головы недавно приобретенными платками и перешли границу пешком.
Однако когда улыбающийся пограничник пригласил нас попить зеленого чая с корицей, мы, забыв о правилах приличия, радостно согласились. Через пару минут после чаепития он уже ставил печати в наши паспорта, а мы с его разрешения фотографировали. Может быть, Край ультрамарина не такой уж и консервативный, решили мы и запрыгнули в такси, чтобы добраться до Кабула.
Если бы города могли петь, то Кабул, подконтрольный Талибану, определенно исполнял бы блюз. Нет, он не был мрачным местом, отнюдь. Несмотря на страшилки, которые мы видели по телевизору, здесь бойко шла торговля на улицах, тут же играли свадьбы, — короче, обычные люди старались жить обычной жизнью, просто меланхолия смешивалась у них с черным юмором. А ведь раньше это была столица увеселений всей Центральной Азии, и дух праздника сохранился в сердцах людей, но исчез из песен. Однажды мы отправились на пикник с афганской семьей. Никто из детей, как выяснилось, никогда раньше не бывал на пикниках, хотя до войны их устраивали сплошь и рядом.
— Здесь остались мины? — спросила я отца семейства, сорокапятилетнего университетского преподавателя, который при новой власти остался без работы. Вполне справедливый вопрос, учитывая прошлое страны.
— Не волнуйтесь, — серьезно сказал он, пока мы шли мимо вишневых деревьев и разрушенных во время бомбежек деревенских домов. — Просто идите прямо за мной, по моим следам.
А на следующий день его забрали талибы и жестоко наказали, отхлестав по рукам шнуром, якобы за то, что у него дома обнаружили видеомагнитофон, но боюсь, виной всему пикник. Увидевшись с ним в следующий раз, мы очень долго извинялись, но наш знакомый сказал, что пикник того стоил.
Самый популярный фильм в этой закрытой стране — «Титаник». Кабульцы даже назвали так один из базаров. Видимо, им казалось, что весь город идет ко дну.
— Мне бы хотелось оказаться на «Титанике», — мечтательно признался один из сотрудников местной миссии ООН.
— Он же налетел на айсберг! — в ужасе воскликнули мы.
— Да, но у пассажиров имелись спасательные шлюпки, а у жителей Афганистана их нет, — ответил он с типичным для местных черным юмором. Никто и не догадывался тогда, что через полтора года у Афганистана появятся «спасательные шлюпки» в виде бомбежек совместными силами США и Великобритании. Они освободили «Титаник»-Кабул, но какой ценой…
Забавно, что в английском языке эпитет «голубой» употребляется еще и для обозначения меланхолического настроения, кроме того, это священный цвет и цвет порнографии. С его помощью художники создают на полотнах пространство. Телеканалы транслируют картинку на голубой экран. Голубой — это то, что лежит за горизонтом и за гранью нашего сознания и обыденности. Мне подумалось, что голубой связан с унынием потому, что морякам в XVIII веке приходилось торчать между тропиком Рака и тропиком Козерога и неделями ждать, когда подует ветерок, чтобы продолжить путешествие. Точно так же ждали «ветерка» простые кабульцы, с которыми мне довелось общаться.
Мы сразу же нашли кучу ляпис-лазури (иногда попадались огромные глыбы весом до килограмма) в витринах лавочек на главной торговой улице, которая получила название Куриной. Некогда здесь бойко шла торговля антиквариатом — узбекские ковры, бирюзовое стекло из Герата и сокровища со всего континента. Когда мы оказались на Куриной улице, здесь было тихо, хотя большинство лавочек работало. Я купила синий камушек у торговца, в витрине у которого пылилось много кусков ляпис-лазури.
— Сколько с меня? — спросила я.
— Сколько дадите. Мне нужны деньги, а эти каменюги не имеют сейчас никакой ценности.
Я заплатила вполне приличную цену, и торговец за это добавил еще один камушек бесплатно.
Странно было получить ляпис-лазурь даром, учитывая, что я отправилась на поиски ультрамарина именно потому, что он некогда был самой дорогой краской в мире, да в определенной мере остается и сейчас. Как и Микеланджело, европейским художникам эпохи Ренессанса обычно приходилось ждать, пока заказчики выдадут им ультрамарин, поскольку они не могли купить такую дорогую краску сами. К примеру, Дюрер в 1508 году послал из Нюрнберга гневное письмо, в котором жаловался, что фунт ультрамарина стоит сто флоринов. Сегодня такое же количество краски, изготовленной из афганской ляпис-лазури по старинным рецептам, стоит около двух с половиной тысяч фунтов.
Микеланджело, если бы захотел, вполне мог бы использовать более дешевый голубой минерал азурит, чтобы закончить картину, ведь именно им он нарисовал странное платье Марии Магдалины. Азурит иногда называют цитрамарином, подчеркивая, что его привозили с берега моря, а конкретно Микеланджело получал азурит из Германии. Азурит является побочным продуктом медных рудников, это сводный брат малахита, так что краска, изготовленная на основе азурита, ближе к зеленой части спектра, а на основе ультрамарина — к фиолетовой, поэтому художники использовали азурит, чтобы нарисовать морские глубины, а ультрамарин — чтобы изобразить синеву неба. Более дешевый азурит был менее стойким красителем, поэтому платье Марии Магдалины на картине изначально имело другой оттенок, просто потемнело со временем.
