то пинал обода, проверяя их на прочность, то замирал у лакированной дверцы.
Выглядел фаворит паршиво. Камзол расстегнут, дорогой парик сбился набок, лицо приобрело землистый оттенок. Человек-оркестр, заполняющий собой все пространство, сжался до размеров собственной тени. Каждое его движение выдавало предельную нервозность — он то и дело оглядывался, ожидая удара в спину.
— Любопытно, — пробормотал я.
Анна, неслышно подошедшая сбоку, проследила за моим взглядом.
— Что именно?
— Светлейший. Посмотри на него.
Мы замерли в тени походной кухни, наблюдая за пантомимой у кареты.
— Ведет себя как наседка, — констатировал я. — Охраняет этот экипаж так, будто внутри золотой запас Империи.
— А может, там и правда казна? — хмыкнула Анна.
— Исключено. Золото сдают интендантам под расписку или прячут надежнее. Здесь личное. Он боится. Видишь руки?
Выхватив кружевной платок, Меншиков нервно промокнул лоб, после чего рявкнул что-то денщику. Тот вытянулся в струнку, изображая полное подчинение. Князь приоткрыл дверцу буквально на волосок, просунул руку внутрь, проверяя атмосферу, и мгновенно захлопнул створку.
— Анна, освежи мою память. Александр Данилович женат?
— Разумеется. На Дарье Арсеньевой, уже года два.
— Дети?
— Бог пока не дал. Дарья все по богомольям ездит. А к чему эти вопросы?
— Понять пытаюсь…
Законной супруги здесь быть не может — она в России. Тогда кто внутри? Любовница? Вполне в стиле Меншикова, он свои похождения обычно носит как король корону. Однако сейчас вместо бахвальства — параноидальная секретность.
Внебрачная дочь? Неоткуда взяться.
Случайная попутчица?
В памяти всплыл рассказ Анны: «Молоденькая, бледная, кормит с ложечки».
Если это любовь — то это… человечно. Неожиданно сентиментально для такого прожженного циника.
Но медицинский аспект беспокоил меня больше. Диагноз напрашивался сам собой. Медицина восемнадцатого века — это смесь пыток и лотереи: кровопускание, ртуть, молитвы. Если Меншиков, опасаясь огласки, играет в лекаря самостоятельно, он подписывает пациентке смертный приговор. Обычная простуда в сырой карете здесь стремительно мутирует в пневмонию, а от нее в 1708 году путь один — на погост.
Диплома врача у меня не было, зато имелся ресурс, ценнее всех сокровищ короны: мозги.
Вмешаюсь — рискую нарваться на взрыв ярости. Пройду мимо — Меншиков потеряет кого-то важного и окончательно слетит с катушек. Нам нужен дееспособный союзник, а не безумец, убитый горем. Да и по-человечески стало жалко его. В моей истории, каким бы казнокрадом он ни был, все равно пользы приносил Отечеству в разы больше. Вот такой парадокс. Еще больший парадокс — моя симпатия к нему в этот момент. Раньше он олицетворял собой зарвавшегося чинушу, дорвавшегося до власти. Сейчас же он — человек, у которого беда. И мог хоть как-то помочь, наверное.
Потерев подбородок, я принял решение.
— Знаешь, Аня, мне надоело гадать.
— Хочешь выяснить правду?
— Мне нужна ясность. Кто там, почему Светлейший князь трясется, и, главное, нужна ли помощь.
— Пойдешь к нему? — в голосе Анны прорезалась тревога. — Он сейчас на взводе, может и шпагу выхватить.
— Пойду. Как частное лицо, а не генерал. Если там больной — ему нужен врач, а не тюремщик.
Поправив перевязь, я кивнул в сторону ее палатки.
— Иди к себе, Аня. Отдыхай. А я пойду поприветствую Александра Даниловича. Посмотрим, насколько хватит его выдержки при лобовой атаке.
Ее пальцы на мгновение сжали мою руку.
— Будь осторожен, Петр.
— Осторожность — мое второе имя.
Проводив ее взглядом, я развернулся к стоянке Меншикова. Хватит шпионских игр. Если он не пустит меня добром — придется давить авторитетом. Но я должен убедиться, что за лакированной дверцей не разыгрывается трагедия, которую можно предотвратить.
Выйдя из спасительного сумрака, я направился к ставке Светлейшего.
Стоянка Меншикова была покрыта мраком, который разгонял единственный, жадно поедающий дрова костер. Пламя выхватывало из темноты плотного кольца людей вокруг нее.
Охрана была подобрана со знанием дела. Не простые денщики, а лейб-гвардия, преображенцы. Рослые, мордатые, с тяжелыми пехотными тесаками на поясах. Они стояли спиной к экипажу, сканируя периметр. Волчья стая, охраняющая логово вожака.
При моем появлении караул сработал как единый механизм: тела напряглись, ладони привычно легли на эфесы.
— Стой! — рык старшего, с характерным для частых драк перебитым носом. — Не велено!
Игнорируя команду, я продолжал сокращать дистанцию, сверля взглядом переносицу солдата.
— Кому не велено, братец? — голос мой звучал обманчиво мягко. — Генералу?
Гренадер подошел, перекрывая сектор обстрела своей широкой грудью. Живая стена. Меншикова не было видно. Зашел в карету?
— Никому не велено, ваше превосходительство. Личный приказ Светлейшего. Отдыхают они. И беспокоить запретили под страхом смерти.
— Отдыхают? — я прищурился. — В карете? Посреди лагеря, имея под боком развернутый шатер с перинами? Оригинально.
Сделав попытку обогнуть его, я наткнулся на плечо. Сзади лязгнул металл — кто-то из караула наполовину вытянул клинок из ножен. Звук недвусмысленный.
О как. Интересненько.
— Не положено, — упрямо повторил старший. В его глазах не читалось страха перед генеральскими эполетами. Там жила лишь собачья верность хозяину. — Прошу прощения, Петр Алексеич, но устав есть устав. Не губите.
— А может, князь там не один «отдыхает»? — я понизил голос до шепота. — Может, у него там гость? Или гостья?
Каменное лицо детины не дрогнуло, но предательский тик под левым веком выдал его с головой.
— Князь один.
— Врешь, — констатировал я, отсекая пути к отступлению. — Я же вижу, как у вас поджилки трясутся. Охрана по высшему разряду, периметр закрыт. Чего боитесь? Шпионов Мальборо? Или гнева Государя?
Гвардеец побледнел, теряя уверенность.
— Отойди, служивый. Мой долг — проверить. Мы на вражеской территории. Вдруг там лазутчик с кинжалом?
— Нет там никого! — прорычал он, теряя самообладание. — Уходите, генерал. По-хорошему прошу.
Его пальцы до белизны сжали рукоять тесака. Он был на грани. Ударить старшего офицера — верная смерть, но не выполнить приказ Меншикова — смерть еще более лютая.
— Смирнов!!!
Рев, больше похожий на звук раненого зверя, разорвал ночь.
Из-за угла фургона, словно черт из табакерки, вылетел Меншиков. Без парика, в одной тонкой рубахе, распахнутой на груди, он представлял собой жуткое зрелище. Лицо налилось кровью, глаза вращались в орбитах.
— Ты! — орал он, захлебываясь воздухом. — Какого?!.
Вихрем налетев на меня, он отшвырнул собственного денщика в сторону.
— Ты что себе позволяешь⁈ — визг фаворита, брызжущего слюной, поумерил мой пыл помочь ему. Узнаю старого Данилыча. —
