гарнизонах — все жадно читают, а кто не умеет, тем зачитывают прилюдно. Там сказано, что Жан-Батист Кольбер, маркиз де Торси, вовсе не выскочка-чиновник. Якобы в пыльных архивах нашлись грамоты, подтверждающие, что он — отпрыск Каролингов. Кровь древних императоров.
— Ересь! — рявкнул де Ноай, и эхо его голоса метнулось к расписному потолку Лебрена. — Гнусная ложь, состряпанная этим русским варваром!
— Ложь, в которую сладко верить, герцог, — весомо возразил Шамильяр. — Черни нет дела до геральдики. Им нужен Спаситель. Для народа, измученного поборами и голодом, легенда о «возвращении истинного короля древности» звучит приятнее, чем обещание кормить очередного Бурбона. В парижских салонах, заметьте, шепотки становятся все громче. Сто лет династии Борбонов против тысячи лет тени Карла Великого. А если добавить к этому ту невероятную победу под Лиллем, которую приписывают де Торси… его права на трон в глазах толпы становятся весомее ваших, Монсеньор.
Хруст бисквита оборвался. Людовик медленно перевел тяжелый взгляд на министра. В мутной глубине зрачков шевельнулось что-то осмысленное — ужас зверя, почуявшего запах гари.
— Де Майи… думаете, он поверил в эту басню?
— Архиепископ не верит в сказки, Ваше Высочество, он верит в силу, — горькая усмешка исказила тонкие губы Шамильяра. — Мои люди доносят, что он затворился в молельне. «Ждет знамения свыше». На деле же старый лис просто ждет победителя, кто первым постучит в ворота Реймского собора эфесом шпаги. Именно на его голову прольется священное масло.
Секретарь обвел взглядом присутствующих, задерживаясь на потемневших от бессонницы лицах.
— Без Реймса любая церемония здесь, в Версале, будет представлением. Самозванством. Провинции не присягнут, дворянство возьмется за шпаги, а Рим проклянет нас. И что хуже всего: наши возлюбленные кузены в Вене и Мадриде получат желанный повод для войны. Они введут войска как «защитники законного престола».
Шамильяр умолк. В этом молчании Наследник величайшей монархии, сидящий на золоченом стуле, вдруг показался всем случайным гостем. Король без короны, без церкви, без страны. Просто богатый господин, запертый в собственном дворце, пока за высокими стенами парка история безжалостно перемалывала его наследие.
Мария Эмилия де Шуэн, доселе почти невидимая в густой тени колоннады, резким движением захлопнула веер. Костяные пластины стукнули друг о друга, заставив мужчин обернуться.
Контраст резал глаз: пока Великий Дофин растекался апатичной массой по бархату отцовского кресла, его морганатическая супруга держала спину прямой. На ней не было ни единой драгоценности, только траурное платье, на фоне которого бледное лицо и лихорадочные глаза казались маской одержимой.
— Господа обсуждают, какое кружево пустить на саван, в то время как покойник еще хрипит и дергается. — её низкий голос, с характерной хрипотцой, был лишен привычной придворной патоки. — Пока мы шелестим здесь пергаментами, ожидая благословения от реймсского святоши, ткань государства расползается. Еще немного — и у нас в руках останутся гнилые нитки.
Она поднялась и подошла. Упершись кончиками пальцев в полированную столешницу, она впилась взглядом в лицо мужа.
— Когда гангрена пожирает ногу, хороший лекарь не читает молитвы и не ждет чуда. Он берет пилу. Пока эти двое — полоумный кузен и этот писарь с родословной, купленной на русское золото, — продолжают дышать, они остаются знаменами. Двумя волдырями на теле Франции. Мы не можем позволить им привести свою свору под наши стены.
Мадам де Шуэн сузила глаза.
— Их нужно вырезать, — произнесла она обыденно. Так хозяйка приказывает утопить лишних котят. Даже видавший виды Шамильяр поежился от этого кладбищенского спокойствия.
Лицо Дофина исказила гримаса брезгливости, будто ему подали прокисшее вино.
— Эмилия, побойтесь Бога. Кинжал в спину? Мы Бурбоны, а не какие-то флорентийские аптекари с их ядами. Это… это низко.
— Мы — власть, которая утекает в сточную канаву, — отрезала она, не отводя глаз. — Ваше хваленое «достоинство», Монсеньор, скоро придется насаживать на пики парижской черни, чтобы хоть как-то отбиться. Сейчас нам нужны люди, для которых яд в бокале — ремесло.
Дофин замялся. Мысль была соблазнительной в своей спасительной простоте. Шамильяр, изучавший узор паркета, вдруг поднял голову.
— Метод… скажем так, радикальный, мадам. Но он решает проблему. Никакой гражданской войны. Никаких рек крови. Только две могилы.
Герцог де Ноай, застывший у карты изваянием, наконец подал голос.
— Более того, Ваше Высочество, — он извлек из бумаги, перевязанные черной лентой, и небрежно бросил их на стол. — Нам не нужно изобретать план. Он уже готов. И у нас есть весьма неожиданные союзники в этом деликатном деле.
Генерал склонился над столом, тень от его треуголки легла на карту Франции.
— Вы видите бегство англичан от Лиона? Я же вижу загонную охоту. Герцог Мальборо погнал эту русско-французскую орду на север. Прямо в мешок, который мы заботливо для них сшили.
План, изложенный де Ноаем, был эффективен.
— Наши гарнизоны под Парижем получили строжайший приказ: не препятствовать. Мы позволяем разрозненным отрядам мятежников стекаться в одну точку, под Орлеан. Пусть они чувствуют нашу слабость. Пусть пьянеют от безнаказанности. Они уже шлют гонцов к русским, призывая их на помощь. Да, мы стараемся обрубать все дозоры как русских, так и мятежников. Но рано или поздно…
Герцог провел пальцем по пергаменту, соединяя две черные метки.
— Две армии неизбежно сольются. Русские — измотанные маршем. И мятежные французы — опьяненные встречей. Это будет Вавилонское столпотворение.
Де Ноай выпрямился.
— И именно в этот момент, в ночь их триумфального воссоединения, когда вино потечет рекой, а караулы уснут в обнимку со шлюхами, мы нанесем удар. Мы не поведем в атаку полки, Монсеньор. Мы используем силу точечно. И насмерть.
Он хмыкнул.
— Для этого нужны не солдаты, Монсеньор. Нужны призраки, — голос герцога, упал до вкрадчивого шепота заговорщика. — Слияние двух армий — это всегда хаос. Эйфория, братание, вино из горла. Караульные смотрят на новых друзей, а не в темноту за спиной. Бдительность тонет в стакане.
Он выложил первый лист. Бумага, исписанная бисерным, убористым почерком на вид.
— Шарль-Луи де Фьорелло. Корсиканский ублюдок. Служил в генуэзской гвардии, пока не перерезал горло одному сенатору — говорят, бесплатно, из любви к искусству. Его талант — нечестная дуэль. Его стихия — давка. Толчок плечом в толпе, тонкий стилет под ребро или игла в основание черепа… и вот уже уважаемый господин падает замертво от внезапного «апоплексического удара». Мы выкупили его из долговой ямы Венеции. Дорого. Но этот мясник стоит каждого су.
Дофин брезгливо, кончиками пальцев
