как холодный аудит собственной жизни. Анализ, который он, похоже, проводил впервые.
— Власть… она как ржавчина, — продолжал он, вращая кубок в пальцах. — Думаешь, ты ею управляешь, вертишь, как хочешь. А на деле — она тебя жрет. Заставляет лгать, изворачиваться ужом, наживать врагов на ровном месте. И в итоге ты сидишь на вершине горы, один, как перст. А вокруг — не люди, а тени. И каждая тень только и ждет, когда ты оступишься, чтобы подтолкнуть.
Тяжелый вздох вырвался из его груди, похожий на звук кузнечных мехов.
— А потом… появляется вот она. — Кивок в сторону Жаннет был едва заметным. — И смотрит на тебя. Не на светлейшего князя, не на фельдмаршала империи. А просто на человека. На того, кто вытащил ее из пекла. И ей плевать с высокой колокольни на твои ордена и на то, сколько миллионов у тебя в голландских банках припрятано. Ей важно, что ты существуешь. И рядом с ней ты… — он на секунду запнулся, подбирая слово, — … ты сам вспоминаешь, что ты не функция. Что ты тоже живой, из плоти и крови.
Он наконец повернулся ко мне. В глазах, обычно холодных и колючих, как осенний лед Ладоги, читалось что-то новое. Глубокая усталость. И странная, пугающая своей новизной искренность.
— Спасибо тебе, Петр. За нее. Ты мне… ты мне зеркало поднес. Показал то, про что я в своей гонке за властью давно забыл.
Серебряный кубок качнулся в мою сторону.
— Выпей со мной. Не как генерал с фельдмаршалом, без чинов. По-простому, по-людски. За жизнь, настоящую.
Я молча принял тяжелую, холодную емкость. Вино оказалось терпким, густым, с отчетливым привкусом дыма. Мы выпили, не чокаясь, как пьют за тех, кого боятся потерять.
— Держись за нее, Александр Данилович, — тихо сказал я, возвращая кубок. — Такие люди — редкость. Их не купишь и не завоюешь.
Он ничего не ответил. Просто продолжил смотреть на двух девушек, чьи силуэты четко вырисовывались на фоне закатного солнца.
Эта трансформация Меншикова сбивала с толку, заставляла мои логические схемы искрить. Я не ожидал такого от человека, чья операционная система была заточена под алчность, интриги и борьбу за место у трона. Тот, кто еще вчера из зависти готов был стать моим палачом, вдруг перепрошился. Неужели женское влияние действительно работает как самый мощный хак реальности? И ведь не скажешь, что эта Жаннет — какая-то роковая женщина или великий манипулятор. Обычная девчонка, сносно щебечущая по-русски. Но власть, которую она получила над «полудержавным властелином», пугала и восхищала одновременно.
Невольно мой взгляд скользнул к Анне. Есть ли у нее такая же административная панель к моему разуму? Вряд ли. Я слишком циничен, слишком забронирован знаниями будущего. Но отрицать очевидное было глупо: она перестала быть просто девушкой.
Спустя двое суток, когда ресурсы человеческой выносливости были вычерпаны до дна, долина Луары наконец открылась перед нами. Утренняя дымка на горизонте скрывала лагерь союзников, но даже сквозь туман проступали масштабы: десятки знамен лениво полоскались на ветру, а холмы были усеяны белой сыпью сотен палаток.
Встреча больше напоминала явление Христа народу, чем подход тактических резервов. Тишину разорвала канонада восторженных воплей, беспорядочная пальба в зенит и надрывный звон походных колоколов. Де Торси, мгновенно растеряв весь свой министерский лоск и чопорность, с почти мальчишеским визгом повис на шее у соратников.
Началось стихийное, неуправляемое братание. Сюрреалистичная картина: наши преображенцы, черные от дорожной копоти, в просоленной потом форме, похожие на выходцев из преисподней, передавали фляги напудренным, пахнущим лавандой французским мушкетерам. Пробки из бочек, выкаченных прямо на тракт, вылетали с пушечным хлопком, и сидр лился рекой. Воздух, еще минуту назад пропитанный запахом мокрой шерсти и усталости, теперь густо замешивался на ароматах жареного мяса, дешевого вина и безграничного, пьянящего облегчения. Казалось, кто-то наверху щелкнул тумблером, и война кончилась.
Я не разделял этой эйфории. Оставив Петра и маркиза купаться в лучах славы и дофамина, я незаметно выскользнул из толпы и поднялся на пологий холм, господствующий над левым флангом. Отсюда диспозиция читалась как на ладони. За спиной, словно бесшумные тени, выросли Орлов и Ушаков.
Оптика подзорной трубы приблизила идиллию, мгновенно превратив ее в моих глазах в кошмарный сон уставника. Лагерь, живописно раскинувшийся в пойме между рекой и густым лесом, выглядел как декорация к пасторальной пьесе, а не как укрепленный военный объект. Дымили костры, звенели кости, гремел смех. Все было правильно, красиво и опасно.
— Твой вердикт, Василь? — спросил я, не отрываясь от окуляра.
— Рай земной, Петр Алексеевич, — с глубоким, плотоядным вдохом пробасил Орлов, ловя ноздрями запах полевой кухни. — Люди отдыхают, жир нагуливают. Кони на траве. Караулы выставлены, хоть и стоят вполсилы. Благодать же.
— Вот именно, — я медленно повел трубой вдоль кромки леса, фиксируя одну брешь за другой. — Слишком много благодати.
То, что вызывало умиление у простого солдата, у меня вызывало ярость. Система безопасности отсутствовала. Часовые игнорировали периметр, стоя вполоборота к лесу и с завистью косясь на бурлящий праздник внутри лагеря. Субординация отсутствовала как класс: офицеры накачивались вином вперемешку с рядовыми, нарушая все мыслимые протоколы. Но хуже всего были кони. Расседланные, без присмотра, они беспечно паслись на дальнем лугу. В случае внезапной тревоги время сбора кавалерии — нашей главной ударной силы — стремилось к бесконечности. Час, не меньше.
Это была не армия.
— Они ведут себя так, будто подписали капитуляцию врага, а не просто разбили лагерь, — процедил я сквозь зубы. — Полная потеря инстинкта самосохранения.
— Может, верят в нашу силу, Петр Алексеевич? — предположил Орлов, но в голосе уже звучала неуверенность. — Мы пришли, теперь, дескать, сам черт не брат. Можно и расслабиться.
— Или кто-то очень убедительно нашептал им, что бояться нечего, — тяжелым, глухим голосом добавил Ушаков. Его глаза-буравчики не отрывались от темной полосы леса на том берегу. — Слишком тихо.
— Они беспечны, — резюмировал я, складывая трубу с резким щелчком. — Преступно беспечны.
Размышления прервал нарастающий топот. По склону, скользя сапогами по траве, к нам карабкался посыльный в зеленом мундире Преображенского полка. Лицо красное, дыхание сбито.
— Ваше превосходительство! — рука взлетела к треуголке. — Государь требует вас на военный совет! Немедленно! В главном шатре, у господина де Торси!
Мы с Ушаковым обменялись короткими взглядами. Ему не нужны были долгие объяснения. Едва заметный кивок подтвердил прием информации.
— Усиль личную
