Читаем без скачивания Ошибка президента - Фридрих Незнанский

Петр Поликарпович, вместо того чтобы пригласить его в дом, повел по мокрому голому саду и, указывая на серые мрачного вида кустики, говорил:

– А это черная смородина, сорт «Зимняя», только посадил, так что хвалить пока рано. А вот вишня пошла: это все пока «Шубинка», не люблю я ее, на варенье туда-сюда, а есть – так себе, кисловата. А «Владимирка» – вон там, чудо что за ягода, но у меня что-то плохо растет, то подмерзнет, то подсохнет.

Далее были какие-то «дамские пальчики», арония и еще что-то загадочное английское «из графства Кент». Турецкому ничего не оставалось, как ходить по саду вместе с «Селедкиным» и время от времени кивать головой, произнося нечто нечленораздельное. В садоводстве он не разбирался и разбираться не желал, тем более сейчас, когда его интересовало совершенно другое.

– Ну-с, посмотрели, как живет оперуполномоченный на покое? – спросил Петр Поликарпович, промотав Турецкого по саду без малого минут сорок.

– Да, вы замечательно устроились тут, – с готовностью ответил Турецкий в надежде, что экскурсия закончилась.

– Это точно, – с энтузиазмом подхватил Бобрецов. – Когда я объявил своим, что буду жить здесь – за городом, они такой галдеж подняли: «Ты что, с ума сошел, это же Москва! Туалеты теплые!» И вот я здесь, и поверите ли, ни одной минуты не жалел, что я здесь, а не там, в теплом туалете. Ни одной минуты!

– Да, тут у вас хорошо, – поддакнул Турецкий.

– Вы еще не все видели, – засмеялся Петр Поликарпович. – А какой тут рядом лес замечательный! Триста метров от моего дома – и лес!

Турецкий порядком струхнул, решив, что сейчас «Селедкин» потащит его в лес. Он охотно верил, что он совершенно замечательный, но осматривать его, особенно не имея для этого подходящей обуви, ему совсем не улыбалось.

– Да у меня ботинки… – пробормотал он.

– Это не проблема! У меня множество сапог. У тебя какой размер? – поинтересовался «Селедкин».

Но Турецкий решил твердо противостоять походу в лес. Он считал, что, подробнейшим образом осмотрев сад, он уже выполнил свой долг вежливого гостя. Теперь пора было приступать к тому делу, за которым он и приехал.

– Я бы с радостью, но совершенно нет времени… Вы же сами знаете, в нашей работе так бывает, что каждая минута на счету. Следствие.

– Да-да, – с горячностью подтвердил Бобрецов, – жуткая жизнь, скажу я вам. Когда на пенсию уходил, думал, буду скучать, и представьте себе – не скучаю ни капли. Приплатили бы, не стал бы снова работать, такая, знаете ли, нервотрепка, хотя вы-то, конечно, знаете. Особенно теперь. Читаешь газеты, страшно становится. Уж казалось бы, я сам – милиционер, мусор, как раньше говорили, а и я в ужас прихожу. В наше время-то проще было, так мне кажется.

С этими словами Петр Поликарпович повернул к дому. Ободренный Турецкий двинулся за ним.

2

Дни в плену тянулись настолько медленно, что казалось, каждый состоял не из двадцати четырех, а по крайней мере из ста часов. Так обычно и бывает в заточении.

Никакого особенного давления на Президента не оказывали. В течение последних трех дней он не видел никого, кроме охранника, приносившего ему еду и забиравшего пустую посуду.

И в  то же время давление происходило постоянно – ведь было достаточно включить радиоприемник, телевизор, когда там выступал лжепрезидент.

Этот человек, в отличие от настоящего российского главы, судя по всему, был очень даже не прочь показаться на публике.

«Артист», – смотря на его дурацкое, раздутое от важности лицо, думал Президент.

Сам он артистом не был ни в малейшей степени. Более того, слава, известность – те атрибуты власти, которые привлекают очень многих людей, оставляли его совершенно равнодушным. Более того, он скорее даже тяготился ими.

Он совершенно не выносил пристального внимания окружающих, а куда от него денешься, если ты глава государства. Это премьер-министр Исландии, говорят, ездит на работу в общественном транспорте, но там и население-то тысяч двести – меньше, чем у нас в каком-нибудь Владимире.

В нашем же отечестве люди, облеченные властью, да то же самое касается и видных артистов, певцов и прочих широко известных в лицо людей, фактически отделены от остального общества. И если попадаются людям на глаза, то те рассматривают их «как слона в зоопарке», по выражению самого Президента.

Вот это чувство, что ты перестал себе принадлежать, и угнетало его больше всего, с тех пор как он занял свой высокий пост. И никакого выхода не было. Он не раз делал попытки быть как все, вести себя как обычный человек – ничего не получалось. Пробовал ходить в закрытый теннисный клуб, а потом заметил, что служащие чуть не родственников своих водят– поглазеть на настоящего Президента. Как на чудище какое-то. Пришлось уйти из того клуба…

А как страдает Фаина. Ей пришлось бросить работу, потому что к ней постоянно подходили с просьбами, предложениями, идеями, – стараясь через жену повлиять на Самого. Видать, эти люди руководствовались пословицей «Куда шея, туда и голова». С подобными просителями также пришлось поступать довольно резко.

Все это вспоминалось теперь во время вынужденного безделья в запертой комнате.

Но чаще всего Президент думал о том, как могло случиться то, что случилось. Снова и снова он анализировал факты последних трех лет, а в особенности последних месяцев. Действительно, постепенно он начинал утрачивать чувство реальности, чувство единства со своим народом и страной. И от этого начинались тяжелое депрессивное состояние, эти мучительные бессонницы.

Все те, кто окружал его, казались какими-то ненастоящими, как будто это были не люди, а вырезанные из картона фигурки. Они старались сделать жизнь Президента беспроблемной, удобной. И действительно, жизнь становилась удобнее, потом еще удобнее, и постепенно Президенту начинало казаться, что его обволакивает вата. Что, начни он сейчас кричать, никто и не услышит.

Оставалась семья. Единственные живые люди. Но видеться с ними приходилось очень и очень редко.

Когда-то он увидит их снова?

Увидит ли?

«Нужно взять себя в руки, – сказал себе Президент. – Нужно собрать в кулак всю волю и не раскисать. Ведь на это и весь расчет врагов».

Российский Президент действительно был сильным человеком, весь мир был знаком с его фантастическим умением добиваться нужных решений, выигрывать, когда дело казалось окончательно проигранным, подыскивать самые неожиданные ходы.

Но все это происходило, когда игра шла в открытую. Что может сделать он сейчас, когда у него совершенно связаны руки?

3

– Ну и где она, ваша фотография? – спросил Бобрецов, когда Турецкий рассказал ему о своих приключениях в Князеве, опустив, разумеется, то, что лично у него были большие подозрения относительно этих Скронца и Пупоти.

Саша положил снимок на стол – не оригинал, а лазерную распечатку Моисеева.

– Да… Техника у вас теперь – позавидуешь! – сказал  старик и стал внимательно разглядывать изображение; глаза его сразу же загорелись. – Ага, ну, конечно!.. Да-да, интересный у вас снимочек!

Он вылез из-за стола и отправился в спальню за очками. Водрузив их нанос, старик снова взялся за фотографию.

– Интересно, – снова протянул он. Турецкий понял, что не впустую осматривал чудеса агротехники и трудолюбия.

– Меня больше всего интересуют вот эти мальчики, – сказал Турецкий, указывая на улыбающихся Скронца и Пупотю.

– Да? – поднял на него глаза старый опер. – Жаль.

– То есть? – не понял Турецкий.

– Этих я как раз не знаю, – объяснил Бобрецов, – а вот остальных знаю как облупленных. И девочку эту, царство ей небесное. – Он указал на круглолицую Веру, подругу Валентины Андреевны.

– Да, ее ведь убили… – припомнил Турецкий.

– Вот этот самый и убил, – Петр Поликарпович указал ногтем указательного пальца на Попердяку. – Карманник был – высший класс! Но попробуй возьми карманника с поличным. Краденое еще по мелочам скупал. Был у нас на него материал, да все ни то ни се. А он время от времени кого-то из своих сдавал, так что мы его на примете держали, но не трогали до поры до времени. А тут этот дикий случай – изнасиловал девку, да еще и убил. И что это на него нашло, по сей день ума не приложу.

И хотя это не касалось прямым образом ни Скронца, ни Пупоти, Турецкий заинтересовался этим делом сорокалетней давности. Да и странным было одно обстоятельство – что могло объединять культурного профессорского сына Костю с карманником, насильником и убийцей.

– И вот этого знал неплохо, – показал Петр Поликарпович на Леху. – Это какой год-то, погодите? Пятьдесят седьмой? Лето знаменитого фестиваля. Да, работенки тогда у нас было не дай Бог. За всеми отследи. Как бы шпана наша чего не наделала иностранным делегатам.