— Да вы все равно права не имеете! — водитель был человеком.
Живым.
Полным и раздраженным, он что-то говорил, плюясь слюной, размахивая руками, но Мэйнфорд не стал слушать. Водителя он допросит позже.
— Идем.
Джонни уже бежал к дому.
Тельма не спешила. Она озиралась и хмурилась, и вновь обнимала себя.
— Что?
— Здесь как-то… холодно.
— Осень.
А у нее и одежды нормальной нет. Вон, хрипнуть начала. Того и гляди сляжет. А ведь осень — не самая поганая пора в Нью-Арке, зима, она куда хуже.
— Нет… это другой холод. Как будто… не знаю. Ощущение такое.
Она сама взяла его за руку, и было в этом жесте что-то доверчиво-детское. Захотелось обнять. Успокоить. И еще замотать голую эту шею шарфом. Клетчатым. Старым. Мэйнфорд его не первый год носил, и шарф давно уже утратил изначальную свою колючесть, сделался мягким, теплым.
Не позволит.
И так между ними слишком все непросто.
— Если ты устала…
— Нет, — она мотнула головой. — Я с тобой… я… мне жаль, Мэйнфорд.
— Что?
— Ничего. Просто жаль, что так все складывается.
Вот и попробуй пойми, о чем она. Женщины. Что в ваших головах творится. Мэйнфорд лишь вздохнул и подтолкнул данную конкретную женщину к дому. Он понятия не имел, что ждет их за порогом, но там хотя бы теплее будет.
— … моя девочка! — высокий женский голос ударил по ушам. — Моя бедная девочка!
Запахи.
Духов.
Цветов. Свежей выпечки.
Горничная в сером наряде застыла у стены, пытаясь с этой стеной слиться. И у нее почти получилось.
— Где все? — Мэйнфорд отметил себе, что горничную стоит допросить. Порой прислуга на удивление много знала о хозяевах.
— Там, — горничная указала на лестницу.
Надо же, мрамор.
Или имитация его? Если так, то качественная. Дорогая. В этом доме все выглядело дорогим, от треклятой лестницы с низкими ступенями, до стеновых панелей, не то дубовых, не то вишневых.
Статуэтки на резных тумбах.
Картины в рамах массивных, золоченых для большей солидности.
Хрустальная люстра на десяток ламп.
В доме предпочитали их? Шары дешевле. И надежней. И свет дают более ровный…
— Это из-за тебя… моя бедная девочка… она никогда бы… я буду жаловаться! Я тебя… мы тебя уничтожим… Синтия!
Женщина была немолода.
Нет, не так. Когда-то, несомненно, она была и молода, и хороша собой, и о той поре помнила распрекрасно, и потому делала все, чтобы остановить время.
А состояние позволяло сделать многое.
Убрать морщины с лица. Замедлить процессы старения кожи, отчего у кожи этой появился характерный оттенок мэйнского фарфора. Такой хорош для кукол, не для людей.
И само ее лицо гляделось кукольным.
Неподвижным.
Кажется, это делается специально, чтобы на восстановленной коже вновь не появлялись морщины.
Пухлые губы. Аккуратный нос. Идеальная линия подбородка, где и намека нет на характерную складку, которая появляется после тридцати…
— Кто вы такой⁈ — женщина повернулась к Мэйнфорду и, окинув его полным ненависти взглядом, велела. — Вы из полиции? Арестуйте его! Этот человек убил мою дочь!
Странно. Губы шевелятся, но вяло. А на лице — ни тени эмоций, только выражение глаз выдает, что ей на самом деле больно.
— Разберемся.
— Это он! — женщина вцепилась в руку Джонни. — Он ее довел! Я всегда говорила, что не нужно ей было связываться с оборванцем… нашел девочку из хорошей семьи!
Визгливый этот голос отдавался в затылке.
Девочка из хорошей семьи… ну да, хорошая семья — это всегда гарантия того, что никакая погань в ней не заведется… только попробуй сказать, и визгу не оберешься. Впрочем, и так будет.
Вспомнит о знакомых.
Приятелях.
Сядет на телефон обзванивать всех, кто способен повлиять на полицию… костьми ляжет, чтобы посадить Джонни, которого ненавидит вполне искренне. Ей просто нужен кто-то, кого можно обвинить и наказать. Ей думается, что тогда станет легче.
Не станет.
Но кто Мэйнфорда спрашивает? И он просто отодвинул даму… надо будет имя спросить, для протокола. Она же, ошарашенная этаким обращением, до сего дня, надо полагать, полицейские вели себя крайне вежливо, памятуя, с кем дело имеют, не нашлась, что сказать. Она открывала накрашенный рот и закрывала. И щеки ее белоснежно-фарфоровые надувались, грозя лопнуть. А меж бровей пролегла складка…
— Идем, — Мэйнфорд выдернул Джонни из цепких рук несостоявшейся тещи. На Тельму не обернулся, знал, пойдет следом.
— Да как вы…
— Вниз. Ждите…
Ему удалось захлопнуть дверь перед носом нервной дамочки. И лишь после этого Мэйнфорд позволил себе обернуться.
Комната.
Большая комната.
Розовая.
С круглой кроватью, над которой двускатною бархатной крышей навис балдахин. С пушистым ковром и полусотней мягких игрушек, по ковру разбросанных. С полочками и куколками на этих полочках. И кукол рассаживали, старательно подбирая друг к другу. Откуда взялось это ощущение?
Мэйнфорд повел плечами, пытаясь избавиться от него.
Комната гляделась искусственной. Не жилое помещение, а сцена для спектакля. Или кусок кукольного же дома, притаившегося в дальнем углу. Не удивительно, что невеста Джонни норовила сбежать отсюда. Кажется, ее мамаша пребывала в уверенности, что Синтии все еще десять…
…ну да, у молодых женщин взрослых дочерей не бывает.
Она лежала на кровати, раскинув руки, и гляделась еще одной куклой, которых в этом доме было, кажется, чересчур много.
— К сожалению, Синтия была уже мертва, — только когда этот человек подал голос, Мэйнфорд увидел его.
Высокий. Сухопарый.
Какой-то весь тонкий, слишком уж тонкий, и мутно-прозрачный, слюдяной будто бы. Он почти терялся на фоне розовых с бабочками обоев, и похоже понимал это. Потому и подал голос.
— Теодор Белленштейн, — парень поднялся и руку протянул, которую Мэйнфорд пожал крайне аккуратно: уж больно хрупкою гляделась эта рука. — Я… давний знакомый семьи. И когда Синтия мне позвонила, я приехал… пытался отговорить ее, но… не получилось. А пока добрался, она уже… ничего не мог сделать.
Теодор.
Фамилия другая, но все равно Теодор.
— Мне жаль, что так получилось, — смотрел этот Теодор не на Мэйнфорда — на Джонни, застывшего в дверях. А тот не способен был отвести взгляд от тела. — И я не думаю, что в произошедшем есть ваша вина. Синтия всегда отличалась повышенной эмоциональностью.
Он говорил сухо, спокойно, будто бы смерть давней знакомой вовсе его не задела. А может, и не задела, если он ее убрал… и даже если не он, целители быстро привыкают к смертям.
Циничный они народец.
— Она… — Джонни все же нашел в себе силы подойти к кровати. — Она…
— Покончила с собой.
А Мэйнфорд взял и поверил. Нет, он сделает вид, что поверил, потому что типчик этот смотрит выжидающе, с подозрением, и как знать, куда и к кому он свои подозрения понесет.
— Это я предложил миссис Маронски вызвать полицию. И остался, чтобы дать показания.
— Благодарю, — Мэйнфорд тоже умел быть любезным. Когда, конечно, в этом случалась нужда. — Так значит, она вам позвонила. Во сколько?
— Начало шестого… я точно не помню, но вы ведь сможете поднять записи. Все звонки фиксируются. И телефонная компания…
…без особой радости, но распечатку предоставит. Что ж, нечего было надеяться зацепить его на такой ерунде.
Мэйнфорд покосился на Тельму, которая стояла посреди комнаты. Вид у нее был отстраненный, и если бы не открытые глаза, Мэйнфорд решил бы, что она спит.
Нет.
Стоит, покачивается.
Взгляд устремлен в стену. Что она видит? Хорошо бы, что-нибудь полезное, такое, что позволит ордер выписать вот на этого молодчика.
— И что сказала? — Мэйнфорд огляделся и решительно шагнул к столу.
Тот выглядел кукольным, розовеньким и хрупким, годным разве что держать все собрание банок и баночек, которые выстроились ровными рядами. Да и стул выглядел не лучше.
