Читаем без скачивания Какое надувательство! - Джонатан Коу

— Доктор Сиэрл, — проговорила Фиона.

— Что показали снимки?

— Мы не знаем. Когда она пришла в первый раз, врач не появился, а в следующий — пару дней назад — они не смогли найти историю болезни. Сказали, что где-то потерялась.

— Так ее, наверное, уже вернули в регистратуру. Только сегодня получить документы мы никак не сможем. — Он снова пришпилил таблицу к столику. — Я сейчас вызову регистратора, а она найдет вам доктора Бишопа. Наш постоянный стажер, — объяснил он Фионе. — Он подойдет к вам через несколько минут.

С этими словами он ушел, задернув за собой занавеску. Мы с Фионой переглянулись. Она мужественно улыбнулась мне.

— Ну что ж, — сказала она, — по крайней мере, он, похоже, не считает, что у меня что-то не так с грудью.

— А я никогда не считал, что у тебя что-то не так с грудью, — ответил я. Не спрашивайте зачем: я знаю, людям в кризисной ситуации полагается глупо шутить, — но не настолько же глупо. Однако Фиона постаралась рассмеяться; наверное, здесь и наступил в каком-то смысле поворотный момент — окончательное признание моего физического влечения к ней, от которого я бежал последние несколько недель.

Но момент скоро прошел.

Доктор Бишоп не задержался. Молодой, долговязый, под глазами мешки, а сам выглядит так, точно его тяжело контузило или напился до беспамятства. Мне показалось, что он не спал по меньшей мере часов тридцать.

— Так, ладно, мы с сестрой тут все обсудили, — сказал он, — и решили, что вам лучше всего как можно быстрее найти кровать. Сегодня у нас хлопотная ночь, поэтому все временные места для травмированных наперечет. Так будет лучше и для нас, и для вас. В рентгенологии у них сейчас запарка, так что снимки сделаем утром. Первым делом. Но в любом случае, как только вы окажетесь в палате, вам начнут колоть антибиотики.

— Но понимаете, в чем все дело, — начал было объяснять я, — у нее на шее этот комок, и мы думали, не связано ли это как-то с…

— Самое главное — найти кровать, — перебил доктор Бишоп. — И самое трудное. Если мы найдем вам кровать, нам сразу станет очень весело.

— А это долго? Мы ждем уже…

— Тут уж как повезет.

И с этим тревожным замечанием он испарился. Через пару минут в комнату просунулась голова медсестры:

— У вас все в порядке?

Фиона кивнула.

— Тут у нас некоторые наверху отмечают. Безалкогольными напитками, то есть. Ну, просто Новый год встретить. Может, вам чего-нибудь принести?

Фиона подумала:

— Какой-нибудь сок, если можно. Апельсиновый или что-нибудь.

— Похоже, как раз апельсиновый у них кончается, — с сомнением ответила медсестра. — Я посмотрю, что осталось. А «фанта» подойдет?

Мы дали ей понять, что «фанта» подойдет, и нас снова оставили в покое — надолго. Я не мог придумать, что бы сказать Фионе, лишь спрашивал, как она себя чувствует. Она очень устала. Жаловалась только на это — очень устала. Ни двигаться, ни садиться ей не хотелось — она только лежала на столике и держала меня за руку. Сжимала ее, если точнее. Ей было очень страшно.

— Почему же так долго? — Это все, что я мог выжать из себя в смысле светской болтовни. За несколько минут до полуночи я вышел в коридор — посмотреть, что происходит. Озираясь в поисках знакомой фигуры, я заметил в отдалении дежурного травматолога. Он бежал к приемному покою. Я ринулся за ним с криками «извините», но тут он встретился с группой медсестер — они везли кого-то без сознания. Я остановился невдалеке, а врач принялся расспрашивать их. Человека, похоже, доставили только что — полумертвым нашли в машине. Серьезно и тихо говорили что-то об отравлении выхлопными газами, сомневаясь, выживет ли. Я бы не обратил внимания, но тележка проехала мимо, и я бросил взгляд на лицо человека — почему-то оно показалось мне отдаленно знакомым. Какой-то миг я даже был уверен, что видел его раньше, но это ни о чем не говорило, мы несколько раз могли встречаться на улице, вот и все, и я сразу же забыл о нем, когда меня кто-то похлопал по плечу. Я обернулся: на меня смотрела сияющая медсестра.

— Мистер Оуэн? У меня для вас хорошие новости.

Слава богу! Я думал только о Фионе, о том, как срочно найти для нее кровать, и поэтому беспомощно, с облегчением просиял тоже. Но улыбка моя застыла, как только я понял, что сестра вталкивает мне в протянутые руки две пластмассовые мензурки.

— Оказывается, у них остался апельсиновый сок, — сказала она. — И послушайте. — Из приемника на стойке донесся перезвон Большого Бена. — Двенадцать. С Новым годом вас, мистер Оуэн. С новым счастьем.

Марк

Когда стало ясно, что война с Саддамом Хусейном неизбежна, Марк Уиншоу решил отпраздновать это событие, закатив на Новый год особо изощренную вечеринку. Как таковых, друзей у него не было, но все равно удалось собрать больше ста пятидесяти гостей: отчасти их привлекло обещание блистательного общества друг друга, отчасти — слухи о неумеренном гостеприимстве, которым славился дом Марка в Мэйфере. Присутствовала кучка политиков и акул пера (включая его родственников Генри и Хилари), а также несколько знаменитостей, но основу списка приглашенных составляли люди средних лет, чья тускло-серая пузатость мало выдавала принадлежность к клану богатейших и влиятельнейших воротил промышленности и торговли. Марк бродил среди гостей, время от времени останавливаясь поздороваться, несколько реже — переброситься парой слов, по преимуществу оставаясь таким же индифферентным и непостижимым, как обычно. Тем временем его юная жена-немка (повторно женился он не так давно), казалось, настолько занята гостями, что за весь вечер никто не заметил, чтобы она обратилась к мужу хоть раз. Атмосфера была приподнятой, однако в общем веселье Марк участия не принимал. Почти ничего не пил; танцевал только раз; даже приблизившись к кучке моделей, что по очереди сталкивали друг друга в бассейн в подвале дома, наблюдал издали, без малейшего трепета.

Ничего необычного никто не отметил — знавшие Марка привыкли к его сдержанности. Никакого удовольствия от происходящего он явно не получал, но, с другой стороны, вероятно, он так и не научился получать удовольствие от чего бы то ни было, а уж расслабляться точно никогда себе не позволял. Вечная бдительность была одним из основных условий его благосостояния. В десять тридцать пять, исключительно по заведенной привычке, он поднялся наверх проверить систему безопасности. В хозяйской спальне рядом с единственной (односпальной) кроватью в стенной панели имелась дверца — она вела в комнатку без окон, где всю стену занимали телевизионные экраны и пульт управления. Он терпеливо включил один за другим мониторы и проверил, все ли в порядке. Столовая, кухни, оранжерея; бассейн, спальни, лифты. Кабинет.

Если у Марка и вызвало паническую тревогу то, что он увидел в кабинете, в глазах опять ничего не отразилось. Он вгляделся в экран пристальнее, убеждаясь, что все понял правильно. Но изображение и так было предельно четким. Над его столом склонился человек в смокинге. Ему удалось взломать замок, и на столе теперь лежали какие-то документы. В руках у человека была компактная видеокамера, которой он медленно водил над столом, записывая содержание каждого документа.

Закончив, человек сложил бумаги в стол, а миниатюрную видеокамеру сунул себе в брючину. Выглядел он чуть ли не воровато, когда поднял голову и огляделся, хоть и не заметил камеру наблюдения, скрытую за бра на стене и следившую за каждым его движением. Тут-то Марк и узнал его. Это был Пакард.

Марк вышел из караульного помещения и спустился на лифте в цокольный этаж, спокойно переваривая новую информацию. Он был зол, но не удивлен. Чего-то подобного он ожидал и раньше: чего-то подобного всегда ожидаешь. В каком-то смысле это даже было естественно, поскольку Марк припомнил теперь одну деталь: когда они только познакомились с Пакардом, у того тоже была видеокамера.

Грэм закончил колледж, сохранив все свои идеалы, но семь лет спустя его студенческий радикализм, судя по всему, остался в прошлом: теперь Грэм занимал менеджерскую должность в «Мидландских железных изделиях» — компании под Бирмингемом, поставлявшей на международный рынок прецизионные механические станки. У него были дом, жена и служебная машина, добрую часть года он проводил в зарубежных командировках за счет работодателей и был на ты с кучкой самых влиятельных предпринимателей и промышленников Британии. По всем признакам его карьера выглядела хорошо продуманной и целенаправленной; однако соратников по совету директоров шокировала бы ее подлинная цель.

В Бирмингем он приехал вскоре после выпуска и устроился программным директором небольшого элитарного кинотеатра, который вскоре после его приезда обанкротился — прямо посреди месячника фильмов Джона Кассаветеса [112]. Грэм записался на пособие для безработных и несколько месяцев не занимался вообще ничем, но потом один из новых соседей по квартире решил жениться и попросил Грэма снять свадьбу на видео. Результат сочли настолько профессиональным, что Грэм решил воспользоваться одной из «предпринимательских ссуд» миссис Тэтчер и войти в мир бизнеса. Сначала он ограничивался свадьбами, затем расширил сферу действий и принялся снимать рекламные ролики для местных компаний. Не совсем так он представлял свою роль подрывного визионера, но деньги были приличные, а совесть он врачевал тем, что бесплатно работал на Лейбористскую партию и различные кооперативы, союзы и женские инициативные группы в том районе. Все вечера он просиживал над номерами «Скрин», «Трибюн», «Сайт-энд-Саунд» и «Морнинг стар» и мечтал о документальном фильме, который когда-нибудь снимет, — полнометражный шедевр, где использует все умопомрачительные возможности кинематографа и призовет всемирный заговор капиталистов к безжалостному, неопровержимому ответу. В частности, он мечтал снять фильм о рынке вооружений — в нем объединятся политика Кена Лоуча или Фредерика Уайзмена [113] и скандальность сюжета и соблазнительная блистательность фильма про Джеймса Бонда.