С этим мы, конечно, согласимся. Но вот никто не задавался вопросом о том, что бы произошло с этой замечательной карьерой, если бы внезапно выяснилось, что уважаемый таможенный чиновник является сыном и племянником людей, осужденных за контрабанду и разбой?
Публичное вскрытие таких секретов, несомненно, могло принести существенные неприятности для молодого государственного чиновника: запутанные семейные отношения и родственная связь с откровенными преступниками — не лучшие факторы для благополучной карьеры, притом — непосредственно в правоохранительной сфере, частью которой и является таможенная служба.
Тем более, что вполне естественными оказались бы дальнейшие вопросы: чем именно объясняется то обстоятельство, что он сам избрал таможню для своей карьеры? И кто именно ему помогал при этом? И на кого, на самом деле, работает теперь этот чиновник?
Но насколько был велик риск возникновения подобных разоблачений?
Представляется, что крайне невысок: ведь к 1851 году, например, прошло уже тридцать лет с 1821 года, а к 1871 году — целых пятьдесят! И это были не просто прошедшие годы: тут миновали целые водоразделы эпох — революция 1848–1849 годов, прусско-австрийская война 1866 года и т. д.!
Кому, казалось бы, теперь могли припомниться давнишние преступления, рассмотренные в провинциальном военном суде?
Вообразите себе, например, что сейчас, в России или в Германии, вскроются вдруг сугубо уголовные преступления, происшедшие в глухой провинции еще в сталинские или в хрущевские времена (или, соответственно, в аденауэровские или ульбрихтовские), совершенные предками какого-то современного вовсе не крупного чиновника, тогда еще не родившегося, — как это вообще может самопроизвольно произойти и кому какое дело окажется до результатов всего этого?
При такой оценке ситуации не только могло показаться излишним предупреждение молодому человеку о неприятностях для него, зарытых в далеком прошлом, но даже было бы вполне естественным, если бы сам Алоиз, будучи все же как-то посвящен в эти темные моменты (кроме, разумеется, существования семейных сокровищ), все равно решился бы самостоятельно испытать судьбу — поступить на государственную службу, никого не информируя об отягчающих обстоятельствах, заранее бросающих тень на его репутацию.
И, однако, похоже, что это прошлое все-таки припомнилось!
Об отце первой жены Алоиза, каком-то таможенном чиновнике по фамилии Гласль-Хёрер, мы не знаем почти ничего существенного, кроме года рождения его дочери — 1823. Упоминалось также и об обеспеченности этой семьи, что вполне должно было соответствовать долгой и успешной государственной службе ее главы. Тем не менее, и это — вполне значимая и весомая информация.
Тесть Алоиза должен был родиться не позднее примерно 1803 года — по тем временам трудно предположить рождение законного ребенка (имеется в виду будущая жена Алоиза) в возрасте менее двадцати лет у отца. С другой стороны, при принятом верхнем предельном служебном возрасте у чиновников не самого высшего ранга в 65 лет, этот субъект должен был находиться в 1864 году на самом финише (и на самом пике) своей служебной карьеры. Позже (тем более — через девять лет, в 1873 году) он уже никак не мог быть таможенным чиновником, как написано у Мазера, а был (если еще был жив) лишь отставным чиновником или, попросту, пенсионером. Едва ли при этом он мог бы играть для Алоиза все еще какую-то значимую роль, хотя старые служебные связи ветеранов — также достаточно весомый фактор служебной жизни. Но, если брак Алоиза хоть как-то серьезно был согласован с его служебными интересами, то это и должно было происходить именно в 1864 году, когда Алоиз, как упоминалось, и перешел на службу из просто финансовой инспекции в таможенное управление.
Накануне этого перехода или сразу после него и произошло знакомство Алоиза с солидным таможенным чиновником, родившимся приблизительно в 1800–1803 годах и бывшим, следовательно, в 1821 году хотя и очень молодым, но взрослым человеком, почти наверняка уже вступившим на службу. Поэтому не известно насколько близко и подробно, но Гласль-Хёрер вполне мог получить предствление и о наверняка нашумевшем в свое время в данном регионе судебном военном процессе над молодой атаманшей банды разбойников и контрабандистов.
Случаются и неприятные чудеса: он сам мог быть непосредственным участником этого дела — со стороны властей, разумеется. У него могли оказаться даже и личные счеты к противникам тогдашнего времени, которые, естественно, чисто психологически переносились и на потомков штронесских разбойников. Словом, могли существовать весьма весомые мотивы для негативного отношения этого человека к Алоизу Шикльгруберу.
В любом варианте, обстоятельства этого суда могли глубоко засесть в памяти Гласль-Хёрера. Но это было даже и не обязательно: достаточно было бы того, чтобы в его памяти осела только фамилия осужденных (или осужденной — если Марию Анну судили одну) — Шикльгрубер. Вовсе не вредно было бы при таких обстоятельствах поинтересоваться (а возможно — и порыться в архивах), а не имеет ли отношение к тому старому делу новый молодой коллега, возникший на службе в таможне.
Вот это и был тот провал, о возможности которого мы уже упоминали.
Что знал раньше сам Алоиз о прошлом своих предков — это теперь было уже совершенно неважно. Факт тот, что теперь неожиданное и никак заранее не запланированное знакомство с престарелым коллегой Гласль-Хёрером поставило всю его карьеру на грань полного и окончательного финиша. Теперь вся его дальнейшая судьба оказалась в руках этого самого Гласль-Хёрера — последний без труда мог бы изгнать его со службы, а мог и сохранить разоблачение в тайне и даже поспособствовать дальнейшей карьере.
Принадлежность Алоиза к тайной преступной чиновничьей среде в данной ситуации роли не играла: Гласль-Хёрер наверняка принадлежал к ней же, но находился на заведомо высших уровнях ее иерархии. Изгнание же из этой среды слабого звена, способного ее скомпрометировать, также было в определенной степени в интересах всех этих мафиози, хотя тут, конечно, не могло идти речи о какой-либо расправе над Алоизом: сам он ничем перед ними не провинился (если не занимался сознательным сокрытием собственного происхождения также и от них), но просто при внезапном разоблачении мог оказаться неприятным и отягчающим балластом для остальных.
Но и у Гласль-Хёрера имелась нелегкая проблема — в лице взрослой, почему-то до сих пор незамужней дочери: в 1864 году ей исполнился 41 год. И Алоиз не был бы потомственным разбойником, если бы не постарался обратить внезапно разразившуюся жизненную катастрофу в баснословную удачу. По счастью, к этому моменту и он еще не был женат!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
