Потом к нему пришли тоже. Внезапный звонок поздно вечером, так называемый участковый, проверка паспортов… «Ваш паспорт… Надо было бы его сменить. Нет, вы серьезно подумайте: паспорт надо сменить». И в день ареста Солженицына, 12 февраля 1974 года, отца вызвали в ОВИР и предложили выехать на постоянное место жительства. Он спорить не стал.
* * *
Лагерь мне больше не снится. Перестал… лет пять максимум тому назад. Снился в основном арест, как будто я сам себя арестовываю. Очень реалистично… А отцу это снилось, когда он умирал. У него до этого был инсульт, но он был в уме. И тут звонок в дверь. Он сказал: «Никита, это пришли из КГБ нас брать. Быстро спрячь меня!» Это было в Париже. Спустя 20 лет…
УЗНИК КОНЦЛАГЕРЯ
«Фигурка хранилась в нашей семье много лет. Это заключенный нацистского концлагеря: роба, номер, нашивка «R» на груди: «русский, политически неблагонадежный», такую папа носил в концлагере. А подарил ее папе немецкий военнопленный в Тайшете. Отца как-то спросили: «Где вам было хуже, в Дахау или в Тайшете?» И отец не задумываясь ответил: «В Тайшете. Потому что я знал, за что я в Дахау, а в Тайшете — ни за что».
АНТОН АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО 1920, МОСКВА
Арестован в 1940 году как «сын врага народа», освобожден, но 22 июня 1941 года арестован вновь, осужден на два года лишения свободы, в январе 1943-го освобожден и через полгода арестован. Приговор — восемь лет. Несмотря на полученную в детстве частичную слепоту, провел 13 лет в лагерях в Туркмении, на Волге, под Москвой, на Печоре и Воркуте. Освобожден в 1953 году, реабилитирован в 1957-м. Историк, писатель, основатель Государственного музея ГУЛАГа.
ЛАГЕРНАЯ ТЕАТРАЛЬНАЯ ПРОГРАММКА
Программка спектакля по шпионскому детективу «Поединок». Антонов-Овсеенко играл роль генерал-майора КГБ Звонцова: «Ничего, что я враг народа и сын знаменитого врага народа. Не постеснялись, напечатали мою фамилию полностью».
“ Когда работаешь на сцене, на публике, это всегда удовольствие. Ты держишь зал. Как говорят старые эстрадные артисты, тебя едят. В зале сидит начальство. Офицеры, охрана, чекисты… Хоть я и почти слепой, я вижу, как сверкают в зале золотые погоны. И тут к ним выходит «враг народа» — и зал его ест. Час, два, три… Ни один не поднимется, ни генерал, ни вертухай. Потом, конечно, снимаешь костюм, идешь в барак… Но на сцене — на сцене ты держишь публику. Я — заключенный. А они, начальники, меня едят.
Владислав Максимович Ковалев
«У меня было чувство гордости, что я работаю в лагере»
1939
Родился в деревне Махово Могилевской области Белорусской ССР.
1952
После Могилевского медицинского училища по собственному желанию выбрал работу в системе МВД и уехал в Усольское управление ИТЛ МВД (город Соликамск).
АВГУСТ 1956 … ИЮНЬ 1959
Работал инспектором-фельдшером, затем и. о. старшего врача Першингского лагпункта Усольского ИТЛ. Лечил больных в лагерной больнице, снимал пробу с еды для заключенных, в 1958-м участвовал в подавлении лагерного бунта.
ИЮЛЬ 1959
Стал начальником медчасти Сурмогского лаготделения.
1960 … 1966
Учился в Пермском медицинском институте, после которого по собственному желанию вернулся в Усольский ИТЛ и был назначен начальником Мошевской туберкулезной больницы для осужденных. Возглавлял ее следующие 30 лет, в частности, организовал «совет воспитателей» и «рентабельную трудотерапию» — производство пеналов, жестяных банок и вагонных щитов силами больных заключенных.
1995
Вышел на пенсию в чине полковника внутренней службы.
Живет в Перми.
Для меня, врача, прием — это был ад. Первые месяцы идешь с таким чувством обреченности… Открываешь дверь — большая комната, скамьи вдоль стен — все сидят. И еще толчется толпа. 70, максимально 80 человек надо пропустить, решить вопрос об их работе на завтра. А квота на освобождение от работы — 12–15 человек. Поначалу это было очень морально трудно. Нас же учили работать на доверии, на высших гуманистических принципах. Если говорят, что болит, я верил. Месяцев 4–5 понадобилось, чтобы начать анализировать уже с других, объективных позиций.
Что у человека есть — от пяток до макушки — с тем и обращались. Хотя больше было симулянтов, их называли дымогонами — дым гоняли. «Вот вы знаете, тут крутить, крутить, вот тут воть отдает — и отымается». Это классический перл у них (смеется). Раз жалуются — попробуй пренебречь! Потому что право обжалования у них было не ограничено. А если жалоба поступает, хоть ты тысячу раз прав… Нервы, знаете ли…
* * *
Конечно, было трудно. Но знаете… мы были подготовлены морально. Я без словесного треска могу сказать: была пионерская организация, комсомольская. Они рождали в нас стремление к преодолению. Хотя когда это свалилось на неокрепшую психику… У меня через шесть месяцев появилось в руках такое почесывание. Сухая экзема на нервной почве. Держалась она 18 лет. Не позволила мне заняться хирургией… Дома я спасался тем, что над раскаленной плитой держал руки. Когда жжет невыносимо — тогда это жжение перекрывает зуд, тогда как-нибудь ночью уснешь.
* * *
У нас был клуб. Интереснейшие вечера: теплые, песенные. Самодеятельность — как же без нее, это просто дурной тон!
Владислав Ковалев в лагере. 1957
У заключенных самодеятельность была своя. Она, конечно, направлялась в меру вкуса замполита: что-то вульгарно, что-то не поощрялось… Но попадались такие ребята из заключенных! Мы их концерты смотрели, это обязывалось. Это их в собственных глазах поднимало.
Вот рисуют, что начальники в лагере такие плохие, встают утром с одной мыслью: кого ущипнуть, кого ударить. А у нас заключенные просили разрешить им поставить концерт для вольнонаемного состава. Сами просили! Это для них был праздник! Готовились бог знает как. Один зэк, красивый такой, играл роль подполковника. Ну, нашли старую гимнастерку. Но возник вопрос: а погоны? Что нельзя зэку надевать настоящие — это даже не обсуждалось, погоны — дело святое. Смастерили они, черти, погоны из фанерки. Расписали — на расстоянии не отличишь. Прошел концерт идеально. Если бы кто-то что-то неподобающее на нем сделал — его бы свои же смешали с землей.
* * *
Мне очень повезло. Большинство сотрудников были фронтовики. На них только молиться! Такое общение, спаянность, такое товарищество — локоть в локоть… Весь уклад, взаимоотношения… Берегли они нас. Опытом, подсказкой, иногда соленым словцом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
