Лацис долго молчал. Затем твердо сказал:
– К сожалению, ничего другого мы предположить не можем, кроме этого… – и добавил: – Впрочем, я назвал бы это другим словом. Резников – не предатель. Он, видимо, был просто враг, а мы этого вовремя не угадали… Хорошо замаскированный враг?
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Капитан Осипов внес в кабинет Щукина большой и грязный, весь в торопливых, аляповатых заплатах, мешок. Брезгливо водрузил его посреди кабинета.
– Что это? – поморщился Щукин, удивленный тем, что грязный мешок Осипов бесцеремонно поставил на ковер, тогда как место этому мешку в лучшем случае у порога.
– Презент, ваше высокоблагородие, – с послушно-лукавым лицом сказал Осипов. – Презент от Николая Николаевича. – Последние два слова он произнес значительно.
Щукин поднялся с кресла и с необычной для него неторопливостью подошел к мешку. Осипов тем временем развязал сыромятный ремень, извлек из мешка несколько пар старых, со скособоченными каблуками и истертыми голенищами, сапог.
Стараясь не запачкать ни мундира, ни галифе, держа сапоги почти на вытянутых руках, вытряхнул из голенищ рулоны плотной бумаги, расправил, разгладил тыльной стороной ладони листы и с подобающей в этих случаях внушительностью поднес их полковнику Щукину.
Тот с неторопливым вниманием начал просматривать их. Листы были широкими, на них пестрели причудливые, извилистые линии, многочисленные точки и цифры и еще какие-то значки.
– Карты Киевского укрепрайона? – пытаясь скрыть удивление, удовлетворенно произнес он, расстилая листы на полу. Осипов со старанием стал помогать полковнику. Уже через несколько минут пол кабинета был устлан картой, на которой условными знаками были отмечены опорные узлы и оборонительные линии, опоясывающие Киев.
– Н-да! Вот уж не верил, что Николаю Николаевичу удастся и на этот раз выполнить задание, – потеплевшим голосом сказал Щукин.
– Николаю Николаевичу и Михаилу Васильевичу, господин полковник, – счел своим долгом уточнить Осипов и, тут же с некоторой торжественностью в голосе доложил новость, которую полковник Щукин ждал давно и уже потерял всякую надежду на то, что она будет столь оптимистичной. – Николай Николаевич сообщает, что Михаил Васильевич приступил к работе и эта операция во многом была осуществлена им.
Щукин поднял голову, благодарно взглянул на Осипова.
– Хорошая весть, спасибо! По крайней мере, с таким помощником Николаю Николаевичу будет во много раз легче… Что еще сообщает Николай Николаевич?
Осипов несколько замялся, опустил глаза. Второе – разочаровывающее – сообщение Николая Николаевича он надеялся попридержать до вечера.
Но полковник нетерпеливо потребовал от него:
– Ну что?.. Что?!
– Сообщает, что в штабе красных были информированы об этом задании! – Лицо Осипова приняло скорбное выражение. Ах, как бы ему хотелось сейчас уменьшиться в размерах, стать незаметным, невидимым, чтобы гнев полковника излился не на него!
Щукин медленно поднял глаза на Осипова, и они сразу сделались холодными.
– Я вновь настоятельно прошу вас подвергнуть тщательной проверке всех, кто работает в штабе недавно.
– Я делаю все, что в моих силах, господин полковник, – счел своим долгом напомнить Осипов. – Однако…
Щукин недовольно нахмурился, веко левого глаза задергалось – верный признак того, что полковник начинал впадать в ярость.
– Однако… – ровным, бесцветным голосом произнес он, – однако где-то у нас в штабе сидит вражеский лазутчик. Это уже не предположение, а факт. Происходит утечка самой секретной информации. А мы с вами непростительно медлим. Бездействуем. Да-да, бездействуем! Чего-то ждем! Чего?
– У меня есть один план… – немного оправившись от оцепенения, неуверенно начал Осипов.
Но Щукин не стал его слушать.
– Ступайте! – раздраженно махнул он рукой. – Мы еще вернемся к этому разговору!
Провинциальный, тихо утопающий в вишневых садах Харьков за месяц-полтора вдруг превратился в одну из оживленных столиц белогвардейщины. Но никак не мог привыкнуть к этому – на окраинах города так же, как и прежде, на завалинках любили сидеть седоусые деды, во дворах хозяйки кшихали на кур, а вечерами патриархальную тишину рвали разухабистые песни обалдевших от самогона парней.
Но центр жил жизнью столицы. По Сумской, Университетской и Рымарской улицам сновали автомобили иностранных марок и высокомерные парные экипажи. Все было как до войны – открылись рестораны с внушительными швейцарами у дверей, гостиницы с тяжелыми неуклюжими занавесками на окнах, открылись многочисленные пансионы. Заработала неутомимая валютная биржа, объявились приезжие, из коих многие делились в гостиничных номерах-люкс или в лучших апартаментах особняков-пансионов. Жизнь стремилась быть похожей на ту, дореволюционную, похожей прежде всего в мелочах: мужчины щеголяли в пальмерстонах и котелках, дамы – в боа и палантинах, лакеи в ресторанах надели белые, безукоризненной выкройки жилеты и галстуки бабочкой. И все же в этом стремлении – во что бы то ни стало походить на прежнее – было что-то от игры, словно люди хотели мелочами убедить самих себя в том, что мир неизменен.
В штабе командующего Добровольческой армией был приемный день. Владимир Зенонович Ковалевский персональных посетителей не жаловал, но среди них были такие, кому в приеме отказать было никак невозможно, и, согласившись на предложение Кольцова о приемном дне, командующий сам установил время для этого малоприятного занятия: вторник, с десяти до двух часов дня. Конечно, лишь в том случае, если позволяла фронтовая обстановка.
Незадолго до назначенного времени Ковалевский прошел в кабинет и предупредил Павла Андреевича, что сможет начать прием минут через пятнадцать – двадцать.
Кольцов вышел в приемную. В тяжелых разностильных креслах и на банкетках, собранных сюда из разных мест и расставленных вдоль стен, сидели люди, преисполненные чинного ожидания. Сплошь сюртуки – новенькие, отглаженные, визитки – побойчей и поприглядней и конечно, чопорные безукоризненные смокинги. И еще – две дамы в длинных старомодных платьях и шляпках с вуалетками.
Тут же благочестиво ждал приема архиерей – высокий, грузный с черной пушистой бородой. Кольцов вспомнил, что архиерей писал Ковалевскому, просил прирезать к монастырю пятьсот десятин.
Взяв журнал регистрации, Кольцов прежде всего направился к благочинному.
– Ваше преосвященство! Командующий незамедлительно примет вас! – с оттенком благоговейности обратился он к архиерею.
Подошел к дамам, выжидательно чуть склонил голову, словно не решался сам представиться им.
