фортуна – поля колосились, скот плодился, размножаясь, морковь перла как бананы, а Эквадор, лишившись прибыли, рыдал и ждал падения национальной валюты. В палисаднике осыпались матовые орешки гречихи, желтели подсолнухи, ворочаясь вслед за светилом, а за дощатым сортиром перла, шумя ботвой, сахарная свекла. Хороший я очень, – сладко заблуждался Бородулин, – я просто какой-то человек будущего. Я практически лишен недостатков! Я не пью. Я не курю. Я самообразовываюсь ежедневно путем прослушивания умных мыслей. Я не пользуюсь полиэтиленовыми пакетами. Я не загрязняю окружающую среду дурными мыслями. Я люблю человечество оптом и в розницу. На слове «люблю» Бородулинская борода распушилась сама собой. От гордости. А гордость, разбухая до гордыни, являет собой один из смертных грехов. Бородулин пригладил бороду. Нужно копнуть себя вглубь, – подумал он с тоской, – найти хоть один стоящий грех, чтобы уж побороться с ним не на шутку! Бородулин сел на крыльцо. Ветхие доски крякнули и приняли на себя Бородулинские чресла. Может быть, зависть шевелится во мне? – Бородулин поглядел на трехэтажный коттедж соседа Борика, возводимый плененными в Москве работящими таджиками. Не, тут завидовать нечему. Ой, блин! Как Борик-то топить эту приблуду будет? Разор! Опять шашель может быть. Или налоговая, что еще круче. Нет. Зависть задушена. А сребролюбие-то? – Бородулин подскочил и, неся в мягком месте твердую занозу, понесся проверять, на месте ли пластиковые карты и наличка в рублях, – все было зарыто, как обычно, девять шагов от угла, четыре метра на зюйд-зюйд-вест и шесть метров вглубь. Можно было не страдать еще пару лет, особенно, если Москва подкинет «бояринских» на ЖКХ. Чревоугодие Бородулин отмел давно – на овсяном киселе даже дурные мысли исчезали. Гневаться Бородулин не умел, а кидался в обидчиков каменьями, чтобы гнев, стало быть, не вызывали. Унынием страдать было некогда, потому, как вылезал такой грех, о существовании которого Бородулин в городе и не ведал. Любовь к женскому полу, деликатно, пинками и долгим воздержанием под чтение книг, задвинутая в угол сознания, вдруг ожила тут, в деревне, облеклась в соблазнительные формы соседки Машки Перевозчиковой и стала подтачивать Бородулинские устои.
х х х
Летний нудный дождь вызвал в Бородулине тоску. Как в школе – заболеть на каникулах, что может быть глупее? Бородулин попрыгал на диване – не помогло. Нашел бабкин гребень и расчесал перед мутным зеркалом бороду – не полегчало. Отколупнул от печки побелку, переставил герань на подоконнике, прибил гвоздем найденную за хлевом подкову к входной не двери – не отпустило. Нужна была идея, а её не было. Телевизор пискнул, и заговорил женским голосом, – а сегодня мы с вами сделаем милую штучку из старой бадминтонной ракетки! Возьмем… Бородулин оживился. А что, если что-то взять и сделать милую штучку? Уроки труда вспомнились кислой отрыжкой от столовских щей и горькой слюной от первой выкуренной папиросы. Вспомнилась горячая металлическая стружка и трудовик Егорыч в синем халате со штангенциркулем. О! – Бородулин воспрял духом, – на чердак! И полез. В нормальном доме чердак место квинтэссенции духа дома. Здесь весь человек представлен в мистическом единстве – от колыбели, до, так сказать, парадного костюма в последний путь. Бородулин осторожно переступал через зеленоватые бутыли с полусгнившей оплеткой, через ветхие остовы корзин, тюки тряпок, овечьи шкуры, на которых мездра давно была съедена жуком. Над тусклым чердачным окном прилепилось гнездо ласточек, и птицы, одетые в черно-синие фрачки, тревожно следили за Бородулинскими перемещениями. Бадминтонных ракеток не было. К чему приложить фантазию, Бородулин не знал, потому споткнулся и налетел коленкой на оббитый жестью угол сундука. Взвыв от боли, он пнул сундук ногой, отчего тот охнул и открылся. Бородулин, присев на корточки, поворошил сундучный хлам. Топоры, ножовки, клещи, ручной ковки гвозди, моточки проволоки, скобочки, гнутые масленки – сундук явно принадлежал прежнему хозяину купленного Бородулиным дома, деду Степану, а не жене его, бабке Степаниде. Бородулин, смахивая промасленными пальцами скупые мужские слезы, извлек из глубины странный инструмент – железяку, напоминавшую подвыпившую букву «П». С одного конца была деревянная шляпка, с другого – металлический кулачок, в который так и хотелось вложить что-нибудь тоже металлическое. Бородулин повертел хитрую штукенцию, тут же подобрал к ней всяких других железок, и, давя чунями ставшую ненужной стеклянную мелочь, сполз с чердака. В избе он долго оглаживал штуковину, и, не вразумившись, как её переделать под ракетку для бадминтона, прикрутил рядом с рукомойником, решив вешать на штуковину полотенце. Зашедший в гости мокрый сосед Толик, успевший отпить полбутылки в сенях, чтобы не делиться с Бородулиным, увидав штуковину, сказал – Борода? Хрен ли ты коловорот присобачил к умывальнику, не? Это ж ценная вещь! Без электричества воопще работать могет, невзирая погоду на! – и, оторвав коловорот, ловко приделал в его кулачок сверло и просверлил насквозь бревно А 3 третьего венца Бородулинской избы…
х х х
Ёмкости для питья на столе были расставлены строго по ранжиру – сначала стаканы, потом стопки, а потом уж и вовсе – разномастные рюмки из подарочных наборов для алкоголизма. Бородулин сделал шаг назад, поднял руку в пионерском приветствии, и вышло – мелочь стояла от сгиба локтя – а гранёные – как раз у лба. Тарелки Бородулин раскидал веером, чтобы гости не заметили не столько разницы в рисунке, но и глубины, от плоской до суповой. Гостей было много, а тарелок – мало. К обеду полагались и вилки, но ложки тоже вполне годились. Бородулин снял со стола кота и набросал на стол сурово, по-мужски, открытых консервных банок. На банках были разные картинки рыб, но везде лежала сайра. Бланшированная в масле. Крышки поблескивали и добавляли праздничного освещения. В пластиковом тазике дымилась картошка, в полулитровых банках влажно чернели грибы, которые Бородулин почему-то считал опятами. На подоконнике тесно стояли полуторалитровые пластиковые бутыли с разноцветным содержимым, а ниже – стеклянные бутылки водки – плотной и грозной шеренгой. Бородулин выглянул в окно и увидел Митяя с Вовкой, Наташку с Люськой и Пал Петровича с супругой Николая Ивановича. Бородулин радостно потёр руки, предвкушая застолье и веселье, и бочком, стараясь не задеть импровизированную лавку из положенной на табуретки доски, втиснулся в кухоньку. В черной с погребальным золотом китайской скороварке с русским именем «Змей-Горыныч» булькала курица. Бородулин умилился запахам, залез зачем-то в пустой холодильник, покрутился у рукомойника, и, схватив две баночки, в которых давно пустили нитевидные корни сморщенные луковицы, вернулся в залу. Баночки он втиснул между стаканов и получились букеты лука. Такого дня рождения Бородулин еще не видывал. Гость просачивался в сенцы, топотал ногами, бросал куртки на мучной ларь, долго тряс Бородулину руку, как будто сто лет его, Бородулина, не видал, и рассаживался у стола. Не желая ждать размягчения курицы, застучали ложками, наваливая розоватую от смущения картошку, пустили по столу первую, вторую и третью, чтобы не вставать, и день рождения, набирая обороты, понесся к ночи. Дальше пили без закуски, танцевали под фигурное катание, пели под программу «Время», а драка вышла на сериал, потому Наташка с Люськой участия в ней не приняли. К ночи пошли гонять рыбаков на реку, но рыбаков не было, потому решили слепить снежную бабу и закатали в неё Митяя. Выпустили баб-Дусину собаку Шельму, хотели свести корову у агронома, но вспомнили, что тот давно корову продал и живет в райцентре. Пили чай в чьей-то избе, разбили банку с вареньем, а потом решили стопить баню, чтобы протрезветь. По счастью, баня оказалась заперта, и, когда Бородулин стал стучать в нее и требовать первого пара, приехал участковый и отогнал всю компанию от магазина РАЙПО, который Бородулин принял за свою баню. Протокол составлять не стали, выпили с участковым тут же, в снегу и встретили утро наступающего дня счастливыми и обновленными. День рождения удался на славу,
