бессмысленно, потому, как отвечать было некому. Держась за копченые стены, Бородулин приблизил свое лицо к треугольному осколку зеркала, и вышло, что это не он, не Бородулин, а вовсе даже и Стасик. Бородулин охнул, сел на лавку, проломил её и заснул, потрясенный коварством Перевозчиковых. Всех разом. Про самогон он и не вспомнил, впрочем, как и про Стасика.
Стасик же сидел за столом, накрытым рваным клеенкой и чистил грибы. Теща Стасика Надя Пална и жена Ира Григорьевна вязали пучки мяты на продажу, отчего дух в избе стоял приятный и трезвящий.
– Вот, скажи мне, – Стасик не поднимал глаз от скользкой грибной шляпки, – отчего Бородулина трезвого никто не любил, а пьяного любят?
– А бабы трёзвых не поважат, – тёща ловко откусывала овечьими ножнями стебли, – пяного всегда наладить можно, опять же хошь и сковородой, все нипочем. А трёзвого? Еще и по шее огребешь!
– Оно мама, вы и правы, – Ира обматывала суровыми нитками мятные пучки, – опять же пяный когда, шелыгаться по бабам нипочем не станет. Где выпил, там и сдох. А трёзвый, зараза, кобеляка така, может и за сто вёрст по бабе утечь, не?
И тёща с женой принялись перечислять, насколько пьяный мужик добрее, покладистее и щедрее трезвого.
– А что с избы несет, – добавила тёща, – всегда пресечь можно. Путем прям пресечь, и на.
– А рукоприкладство? – Стасик вспомнил, как засветил тёще на День села.
– Так что? – миролюбиво облизнулась тёща и дала Стасику подзатыльник, – на это и обратку можно дать, не глядя…
х х х
Бородулин, разочаровавшийся в Машке Перевозчиковой, запил. Сочувствовать беде пришли все – сначала Селифановские ближние, потом уж Макарьевские подальше, и уж совсем последними – Черноборские, и то в лице одного человека – Андрюхи Будлеева, по прозвищу Витька. Бородулин, распустивший бороду по столу, обильно уснащал её капустными прядями, давленой клюквой и машинным маслом, канистру с которым принес еще летом Мишка Челюскин. Глаза Бородулина, имевшие летом цвет антифриза G11, выцвели и померкли. Сжатый до отказа Машкой рот теперь будто обмяк, как дамские панталоны, из которых выдернули резинку. За неделю Бородулин пропил всё, что накопил в нелегкой борьбе за право считаться капиталистическим ударником. Бензопила, гармонь, набор сундуков, три эмалированных ведра, швейная машинка «Чайка», телевизор без диагонали, подшивка газет «Спид-инфо» за 1996 год – все исчезло безвозвратно. Мужики, жалевшие Бородулина, постоянно скидывались на новый пузырек, чем напоминали сами себе Банк J.P. Morgan накануне финансового краха. Постепенно пьянство обрело человеческие черты и мужики стали переселяться к Бородулину на предмет заботы о нем. Благо, Бородулинская изба была огромна, и имела выходы на три стороны. Мужики тащили с собой любимое имущество, чтобы чувствовать себя, как дома, появились картишки, домино и шахматы без черного ферзя и шести белых пешек. Постепенно вернули и телевизор, накостыляв бывшему лесхозовскому сторожу, обменявшего окно в мир на початую чекушку. В избе стало людно, накурено, бегали чужие собаки, смущая бородулинских котов. Николаев привел с собой козу, но коза все время блеяла и её удачно обменяли на ящик чешского пива. Жены, скучавшие по своим и чужим мужьям, забегали, прижимая к груди чугунки с горячей картохой да трехлитровые банки молока. Особо скучавшие стали оставаться на ночь, для чего освобождали территорию от одиноких. Короче, назрела пора внести стройность в этот разгул, и коллектив постановил учредить мужхоз БОРОДУЛИНО, с лозунгом – МЕНЬШЕ БАБ БОЛЬШЕ ВЫПИЛ, и строгим Уставом. Дело пошло на лад, организовали дежурство, назначили завов по водоснабжению, канализации, провианту, и массовика затейника. Что любопытно, Бородулин все это дело проспал. Только зарождалась в нем некая тяга к подъему, как некто, маленький, шерстяной и с зелеными ушами, словно силком заталкивал в Бородулина содержимое ближайшего стакана и Бородулин засыпал, надеясь хотя бы во сне увидеть Машку. Но тут стал стремительно наступать февраль, время последнего льда, и мужики потянулись пить на озера, где можно было ловить рыбу. Жены разобрали мужей по избам, и только Андрюха Будлеев, по прозвищу Витька, каждый день выходил встречать рейсовый автобус, и, не дождавшись, возвращался. В конце февраля пришла Машка, пролила скупую мужскую слезу, вытряхнула половики, намыла полы, выслала Витьку в Черный Бор, поймав попутку, и решила выйти замуж за Бородулина. Как горевал мужик, – думала Машка, – это даже не Санта Барбара, это круче… А борода, что? Её и сбрить недолго…
Пестряково,
как живописный объект жизни
Книга как источник знаний
Пестряковскую школу закрыли аккурат к Новому году. Сбежал последний мало-мальски грамотный учитель, прихватив с собой выпускницу средней школы Ленку Переверзеву, деньги, собранные на ремонт крыши и пачку методичек. Школа, ошеломленная такой внезапной подлостью, начала ветшать на глазах, дурнея, как увядает брошенная жена. Приехавшая из райцентра равнодушная комиссия загрузила в полуторку еще годное для обучения, вывезла два сарая колотых дров, портрет Александра Пушкина, писанный еще при царе Николае маслом, и колокольчик, которым сзывали школяров на уроки. Обходя широко рассевшуюся по совхозной земле зеленую, как лягушка, школу, комиссия стучала по фундаменту, щупала доски, а особо недоверчивые даже пытались высадить утлые деревянные рамы. Нет, Пал Иваныч, хоть ты меня режь, эту рухлядь мы и не спишем, и не продадим, – сказала заведующая РАЙОНО, – надо её утилизировать, а землю проведем, как паи. А не жалко? – Пал Иваныч был мужиком с хозяйства, – такой крепости дом? Каменна кладка по первому этажу! А опять – куда детей-то? Куда, в Кашурино, там восьмилетка, а их и того мало будет. Пал Иваныч глотнул из фляжки, угревшейся в сапоге, плечами пожал и сказал на прощание всхлипывающей директорше, все кутавшейся в куцый полушалок, – сторожа поставьте. А либо истопника, – и убыл. Топить было нечем – дрова вывезли, и Александра Никитишна умолила деда Петрова приглядеть за школою хоть бы и до весны. А топить чем? – спросил дед, пройдя по двум этажам и заглянув в подпол, – хоша бы мебель каку бросили б? Все дровы обреудили… Книжками топи, – сморкнулась в белый платок директорша, – там весь подвал – одни книги…
Дед Петров, как мужчина совестливый и умственный, такого разора не одобрил. Наказав тёще поддерживать хозяйство в виде коровы Марты, отправился по вырубкам и за неделю один сарай наполнил в потолок. Похвалив себя за сохранение социалистической собственности от капиталистов, протопил круглую крепкую печь, отчего свежая серебрянка пошла пузырями, как лужа в июльский дождь, и приступил к описи имущества. Книги, брошенные в подполе, показались деду живыми. Разместившись на увязанной бечевкой пачке, Петров потащил к себе верхнюю. Вона! Физика 9 класса! – Петров послюнил палец. – Ох ты, какие тут знания напиханы! Гляди, как все мудро Господь обустроил, а учебник написали Розенберг с Пушкаревым… вона как… нет, физика мне пока с трудом. Меня когда в армию призвали? Вот! Буду поначалу «Родную речь» осваивать. Петрову речь понравилась. Были в ней картинки с полями ржи, птицы, летящие в небе и фото картины «Письмо с фронта». Дед прослезился и закурил. Мамка как похоронку получила, побила почтальонку Верку прям сумкою, а потом обе сидели, ревели в один голос. И холодно было, и шибко есть хотелось. Дед перелистнул страницы, – вот, это ладно! Сенокос! Это как хорошо было-то! Опять же бабка Пелагея с дневной дойки нальет полный глечик, тряпицей обмотает, картохи даст, хлеба домашнего, Петров собаку свистнет – и ну через лес, а пыль теплая, а лужи подсохли, а в них лягушонки малые. И вот он лопухи сплетет, насадит туда мелочь эту, и в корзинку. А потом, на сене, Вальке, самой визгливой бабе – да в сарафан, когда та приснёт у стога. Хорошо, да. Картины прежней, счастливой молодостью жизнью, плыли перед глазами Петрова, соединяясь в разноцветные облака-шары… За неделю дед книги разделил
