хоть хлеб режь, и ремням обвив вкруг валенков, остепенился. Баба ему кричит, это ж снегурки будут, как ты Дед Мороз будешь, а тебе канадки надоть, как ты дед и есть! Рассек Михей лед, чисто ледоход какой атомный Ленин. И пошел, пошел, побежал, и все. Ну, на речку выбежал, побежал в район за чекушкой греться. Бабе порядком сложнее по причине женского тела. Баба понизу грузнее буит, опять полушубок, и четыре платка на ухи, чтобы не слыхать, как дед свищет и выражается. Так и не догнала. Всё вдоль берега кружилася. Знающие люди говорят, чисто Ирина Роднина в молодые времена. Даже цвет глаз тот же. Баба схрабра и ласточку сделала. Ну. Взялася за иву, обняла, и ногу выставила назад. Так и замерзла. Ненадолго. Дети со школы бежали, оторвали бабку, домой прикатили. Чисто статуя! А дед добёг! До района! А в сельпо не пустили – низя, говорят, ты, старый дурень, своим железом все торжественные полы почирикаешь. Но народ у нас спорт любит, деду и поллитру вынесли, и для местной газеты фотоснимок произвели, как он есть герой. Так и написали – СПОРТ – В МАССЫ! А ты говоришь, олимпияда! Чу! Нас пусти! Мы без допингов чемпионы! Потому природа зимы требует, а как? Зимнего бокса-то нету…
Помидорки
Мы, пестряковские, народ незлобивый и по течению жизни ходящие смирно как рыба в бредень. Но ей-же-ей иной раз городские умы ввергнут в неистовство глупостью вопроса! Вот, давеча приехавшие столичные дачники воротили носы от брюквы с репой, дескать, рази в вашем Пестряково что уродится годное к еде? Репа им проста, а брюква непонятна. Да у нас, милые человеки, если можете понять, даже южная ягода родится в виде помидора! Сознаться искренне, мы и без помидора хорошо жили, но к культуре тянемся, оттого поторкали привезенных агрономом ростков по всем дворам. Кто ж знал, что этому хитрому фрукту крышу надоть? Стеклянну? Навроде как на вокзале? У нас и без крыш все так лезет успевай назад заталкивать. Хорошо, у кого помидора та самая смерзла, все хлопот меньше, а порося ее не зауважало. А баба Нина с дедом Петром Северинычем в стороне маленько живут, и чуть выше, чем остальные, и у них эта ягода оставши в огороде. Но сильно зеленая прям есть никак. Чего уж баба не думала! И жарила, и парила, и оладьи ставила, и в пряженики, и в пельмени даже крошила – ужас какие муки Севериныч терпел. А телевизор на что? Увидали двух тёток, они все разъяснили для Пестряково конкретно. Такое слово было сказано, баба на обоях карандашом обозначила – ДОЗАРИВАНИЕ. Во! И все прям стало ровно и ясно, как программа Устава партии. Положили на рядно, под кровати убрали, кружевным подзором занавесили. И стали эти ягоды наливаться как светофор из зеленого в красный минуя желтый. И така вкусна оказалась эта помидорина! Что ты! Сольцой крупной присыпь, чесночку дай, ой ты, не надо водки как вкусно но запивать приятно. Даже огурец который не жилец в теле не ровня этой помидоре. Бабка хотела Из помидоры той вареньку сварить, дед не дал. На будущий год, непременно, обсадим все Пестряково. Уже и стекла спёр позаимствовал. А пока под кроватью лазают, выбират крупную красную ягоду – чисто как в лес по грибам но удобнее ногам. Баба и думат, токо б дачник еще чего слаще не удумал, а? Ну под самогонку диво как чудно, и вам всем присоветую!
В гостях хорошо
Фаддей Матвеич и бабка Колыванова Нюра жили как сыр в сливошном масле. Едва не катались. Но все своим трудом по причине работящего устоя внутри. Фаддей как в войну начал работать, только родившись, так и продолжил, все власти пережив на трудовых фронтах, где маленько оглох от шума поступи пятилетки. Нюра Колыванова малька запоздала насчет будней, но хорошо впряглась в преодоление разрухи, которой в Пестряково, Спаси Господи – и не было никогда. Нюра выучилась учительшей и давала строгости всяким Филиппкам, потому целые поколения пестряковцев провели учебные года у печки носом в угол. Зато нраву вышли доброго и «жи-ши» писали как надо, а не как слышно. Баба даже обросла против воли книгами, потому как про грамматику в русском языке никто не знал, сколько понаписано. Бабу Нюру с дедом как-то пригласил к себе в город художник Леонид, загостившийся по причине разлива реки в Пестряково. Ну д так че? Гощевать дело приятное, когда быстро. Они в баню сходили, яблук полны корзины набрали, отцедили самогона лучшей выдержки трехдневной, даже рыбы копченой взяли с избыткою. А и брусники с медом. Так и всякого много?! Баба хотела и бочку с капустой, но в автобус не пролезло. И обосновались они аж на третьем от земли этаже. Художник Леонид знаменит был и дальше Пестряково, но темы сюжетов черпал на месте. Ой, как же бабе понравилось в городских условиях быта! Кругом те книги, кровать с подзорами, телевизор с разными шалостями, нова скатерть морозного узору. И рамки повсюду стоят для чего невесть уж больно дорогие, вызолоченные. Фаддей все скучал нащот земельных работ и даже спроворился вокруг дома рябины насажать, чтобы, значит, глазу добро было. А художник хитрый! Уйдет в свою каморку, чтобы краскою не пахло, и малюет день за днем. А баба с дедом сидят, рассматриват пейзажи в окнах да обилие картин в квартире. Баба Нюра и Пушкина углядела. Это, – говорит, – у нас в школе такой же, но сильно рябой от мух. Она и думала, Пушкин, дескать, после болезни, оспою битый. А на полочке у Леонида его бюст стоит в кепочке, чисто Ленин. Токо не белёный, но с хитрым прищурцем. Так сидели они пару недель, затосковали по кедровым орешкам. Скоко часов натикало, – баба спрашиват. А у хитрого художника будильник с кукушкою к стенке отвернут. Дескать, часы идут, а работу работай. Опять чаи взялись гонять, а дед возьми, на, тебе, – подстаканник на голову приладь – я, говорит, царь Пестряковский! До чего они Леонида доглумили, он быстро с них картину написал и отправил в деревню, картошку убирать. Колбасы с собою дал и еще клюквы мелкой соленой, в жестяной банке. Икра написано. И, простите, сыра завалящего в плесени. Ну, баба с дедом печенья купили в дорогу, пива всякаго, да и потряслись назад. Хорошо, сказали, в городе – но локтям не потолкать, как теснота-та. И попросили Леонида к ним ехать жить насовсем. А баба обещала ему про «жи-ши» все точно обсказать!
Снежный заяц
Дед Василий был характеру несгибаемому по обстоятельствам и потому баламутил деревню Пестряково и бабу Дусю. Евдокея была чрезвычайной степенности и покорности ходу жизни, потому удобна в совместном проживании. Уж пенсии догнали деда с бабой, уж и дрова от сельского совета выделять стали. Казалось? Живи, песни пой. А нет. Была тайная горесть у бабы с дедом, была. Баба все на войну грешила, на окопы, дескать – пристыла, и на тебе. Дед тоже грешил. На ту же войну. Може, потравили компотом каким? Короче, старались-старались, а не дал Бог деточек. Уж и пообвыклись, а тут чего-то дед брошенную книжицу подобрал. А там все обсказано, как и кого и об чем просить. В плане там урожай ли, или чтоб нога не болела, или гуси не шипели – на всякую надобность. И дед потихоньку начал обращаться в плане обзаведения каким-никаким чадом. Ну, махоньким. И вот, как-то приснул он крепко, после бани, нажарил себе бока на полке, и посередь ночи разверзлись небеса и ему во сне явись сам Господь Бог. Борода седая, сам гневный, но прищур ласковый. Чего, спрашивает, беспокоишь? Какая нужда? Крыша течет? Или пенсию поднять? Да нет, – дед засмущался, ребятенка бы нам с бабой? Это можно, – Господь Бог бороду огладил, черкнул записочку кому надо, и исчез. Дед утром ноги с лежанки спустил, охладил пятки, задумался. А тут в дверь тарабанят да тарабанят. Иди, – кричит, – баба, должно, пенсию заране
