— И ты остался в Улан-Удэ?
— Да. А что мне еще оставалось? Свист и Судья, да и я сам, уже не могли идти дальше. У нас не было сил! Не физических, естественно, ты сама знаешь, как легко нам с тобой восстановить затраченную энергию — мы уже просто были не в состоянии идти по этому безмолвию…
— У нас его так и называют, этот новый мир. Черное Безмолвие. — добавляю я.
— Да, Катя мне говорила. Метко. Пожалуй, самое меткое название, какое я слышал. В Улан-Удэ вообще не было слова, характеризовавшего это… В Красноярске без прикрас называли все вокруг нас Атомным Миром… В общем, мы не могли больше жить одни, без людей. Фактически, с тех пор, как все мы стали «Ночными кошками», это был первый раз, когда нас окружали друзья, а не косоглазые враги. А после того, как мы избавили город от Извергов — мы и вовсе стали местными героями, особенно, учитывая гибель троих наших ребят. Местные жители считали себя просто обязанными отплатить нам добром.
В общем, мы остались там почти на год. Всерьез думали даже осесть там насовсем. Начали, даже, примиряться с мыслью о том, что России больше нет, да и всего мира, строго говоря, тоже. Но… Я не могу этого толком объяснить. Вопрос принципа, что ли… В общем, мы смирились с тем, что мира больше нет, но никак не могли забыть лица погибших друзей. Не могли признать, что год в Китае был потрачен зря, что мы вообще воевали напрасно, теряя своих ребят. Нас послали наводить порядок, и мы его наводили.
— К тому же, — вставляю я, — Наверняка вам понравилось жить хозяевами города.
Мадьяр сморит на меня, и мне кажется, что меня насквозь пронизывает холодом. В его взгляде я вновь вижу это черную водицу, которая, кажется, ненадолго исчезла во время нашего разговора.
— Да… В последнее время я что-то привык общаться с одними мужиками. Забыл про женскую логику и прозорливый женский взгляд на все вокруг. В точку, Ира, в точку. Живя в Улан-Удэ мы стали объектом для поклонения. Мы избавили людей от Извергов, мы уничтожили Китай… В конце концов, мы были просто олицетворением силы — многие жители не раз видели, как мы охотимся, сходясь в рукопашную с самыми страшными зверями снегов. Возможно, нас считали богами… да мы и не были против, так как в какой-то степени действительно ими являлись.
И еще мы прекрасно понимали, что любому обществу нужна власть. В пещере неандертальца это был старейшина племени, вождь, шаман… Сильнейший воин, или тот, кто обладал непонятным остальным способностями. Общество без власти рано, или поздно перестает существовать, и даже в Улан-Удэ этой властью долгое время были Изверги. Почему бы нам, избавившим город от этих сволочей, не занять их место? Согласись, даже у нас, у моей группы, я имею в виду, без командира ничего бы не получилось. Не будь меня, весь отряд «Ночных кошек» был бы просто кучкой солдат, не объединенных конкретной целью. Началась бы грызня, распри… Ты бы знала, сколько раз за время нашего Китайского похода мне приходилось пресекать дурацкие выходки и попытки бунта! Без власти люди превращаются в скот! Так почему бы эту власть не взять тем, кто ее достоин?
— То есть, Ночным кошкам? Бегунам?
— Да, Ира! Мы с тобой — символы Безмолвия и его дети. Мы можем существовать там, где обычные люди через несколько часов превратятся в сгусток слизи? Мы и в самом деле боги этого мира, не понятые и отвергнутые всеми остальными. Разве ты не испытала этого на себе? Холодная ненависть людей, замешанная на страхе и уважении. Нас боятся, а, значит, уважают, но не могут понять.
И ведь так и должно быть — ничтожествам не понять замыслов и целей тех, кто выше их. Разве не так?
— Так… — отвечаю я. — Но мне не нравятся выводы, которые ты делаешь из этого. Да, я тоже пережила и поклонение своей персоне, и ненависть, идущую от страха и непонимания. Как раз сейчас меня буквально выгнали из завода, и шарахнули вдогонку ядерной бомбой, в надежде, что больше меня не увидят. Из-за тебя, между прочим — из-за того, что люди поняли, что бегуны могут нести не только спокойствие, и уверенность в будущем, в том, что всегда будет кто-то, кто не боится радиации и способен выжить в новом мире. Теперь люди считают, что мы несем в себе зло, и не из-за того, что мы не брезговали человечиной, мясом убитых врагов, когда понимали, что скоро Безмолвие высосет наши силы. До твоего прихода нам боялись и сторонились, но не ненавидели. А теперь люди видят, что бегун пришел с войной, чтобы покорить их…
— Ира, — перебивает меня Мадьяр, — Почему ты жила в заводе, а твой сын — в «восьмерке»?
Я отстраняюсь от него, чувствуя, что готова ударить, или, не приведи Господь, нажать на кнопку детонатора.
— А что, — с вызовом говорю я, — Катя тебе не рассказала?
— Какая разница, что она мне говорила. Я хочу услышать это от тебя.
— Он сам захотел жить отдельно. — опустив взгляд в землю отвечаю я. — После того, как узнал, что его мать — каннибал. Ему тогда было семь лет, и он видел, как я расправилась с мародерами, напавшими на наш фургон. Я впилась одному из них зубами в горло, собственно, не потому, что силы были на исходе — я была вполне в состоянии перебить тех пятерых, что напали на меня, и отправиться на охоту. Но… Ты сам-то ел человечину? Ел, глупо спрашивать. Ты был на войне… Так что, должен знать, что мясо человека дает больше энергии, чем мясо любого зверя.
— Да. — соглашается Мадьяр. — Сначала я считал этот эффект чистой психосоматикой, самовнушением. Что мы пожираем жизнь человеческого существа, и подсознательно считаем, что становимся сильнее. Но нет, судя по всему, это действительно так. Наверное, сказывается родство тканей и органов…
— Возможно. В общем, первому же, кого я поймала, я вцепилась в горло, и стала пить кровь, в то время, как он был еще жив… Остальные четверо не посмели даже выстрелить, видя во мне какого-то мистического монстра! Они побросали оружие и бросились наутек, и я не преследовала их, хотя могла бы догнать и развешать их кишки на деревьях! Тот, кого я убила, спас им жизни, понимаешь. Его смерть так напугала их, что они не решились больше нападать.
Коля видел это… Он был маленьким, но уже смышленым, и заявил мне, что это плохо, убивать людей. Представляешь?! Мой собственный сын сказал мне: «Мама, ты плохая!» Я пыталась объяснить ему, что я ТАК убила одного, чтобы не убивать остальных, но он не понял. Все-таки, он был еще ребенком.
— А как ты думаешь, сейчас он способен понять?
— Не знаю. Может быть… А может быть, не поймет никогда.
— Скорее второе. — подытоживает Мадьяр. — Он не сможет понять, так как он — не Ночная кошка! И если уж твой собственный сын не понимает этого, то кто, по твоему, сумеет понять тебя?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
