href="ch2.xhtml#id53" class="a">[56] ленту его георгиевского креста, пока он говорил с Корниловым. Пока они беседовали, Барятинский увидел приближающегося офицера, хотя «у него не было глаз или лица, ибо его черты полностью исчезли в массе кровавой плоти», это были останки матроса, которого разорвало, офицер стирал их со своего лица и попросил у Барятинского сигарету. Игнорируя советы своего штаба, что продолжать обход слишком опасно, Корнилов продолжил свое турне на Третьем бастионе, на Редане (как называли его союзники), который обстреливался тяжелыми британскими пушками со смертоносной концентрацией мощи. Когда Корнилов прибыл туда, бастионом командовал капитан Попандул, но вскоре он был убит, как и пять последующих командиров в тот день. Корнилов прошел через систему траншей, на близкой дистанции к британским пушкам, пересек овраг и забрался на Малахов курган, где он побеседовал с ранеными солдатами. Он уже собирался спуститься вниз с вершины, чтобы завершить обход, в Ушакову балку, когда он был поражен ядром, которое оторвало нижнюю часть тела[57]. Его отнесли в госпиталь, где он вскоре умер{315}.
К полудню союзный флот присоединился к бомбардировке, нацеливая свои тяжелые орудия на Севастополь по дуге от входа в гавань, в 800–1500 метрах от берега (блокирование бухты затопленными русскими кораблями не позволяла им подойти ближе к своим целям). Шесть часов город обстреливался огнем 1240 союзных пушек; на береговых батареях было только 150 орудий. «Вид был самый устрашающий, если говорить о пушках», писал в своем дневнике Генри Джеймс, морской торговец, после наблюдения за бомбардировкой, находясь далее в море. «Несколько из линейных кораблей продолжали тяжелую канонаду и её можно было бы сравнить с дробью на огромном барабане… Мы могли наблюдать вздымающиеся массы воды, от ядер падающих в воду у подножия фортов, массы ядер летящих в стены». Канонада созданная флотами породила столько дыма, что русские артиллеристы даже не могли видеть кораблей. Некоторые из них теряли самообладание, но другие показывали выдающуюся отвагу, стреляя по вспышкам от выстрелов по невидимым кораблям, пока бомбы сокрушали все над их головами. Один артиллерийский офицер Третьего бастиона, основной цели французов, вспоминал, что видел людей, награжденных за свою храбрость в предыдущих сражениях и бегущих в панике когда начался обстрел. «Я разрывался между двумя чувствами», вспоминал он. «Одна половина меня хотела бежать домой, спасать свою семью, но мое чувство долга говорило, что я должен остаться. Мои чувства мужчины победили во мне солдата и я убежал искать свою семью»{316}.
На самом деле, несмотря на все свои пушки, французские и британские корабли несли больше потерь, чем наносили сами. Деревянные парусные суда союзного флота не могли подойти на достаточную дистанцию к каменным фортам прибрежных бастионов, чтобы нанести достаточный ущерб (блокада бухты в этом смысле достигла успеха), но их могли поджечь русские пушки, которые хотя и не были многочисленны, но (потому что они были установлены на земле) были точнее чем союзная канонада с большой дистанции. После примерно 50 000 выстрелов с минимальным ущербом для береговых батарей, союзный флот поднял якорь и ушел чтобы сосчитать потери: пять кораблей серьезно повреждены, убито 30 матросов и более 500 ранено. Без железных кораблей на паровой тяге союзный флот был обречен играть только вторичную роль для армии во время осады Севастополя.
Результаты первого дня на земле оказались для союзников не более обнадеживающими. Французы продвинулись у Рудольфовой горы, пока один из их складов не взлетел на воздух и они были вынуждены прекратить огонь, британцы нанесли сильный урон Третьему бастиону, ответственному за 1100 человек потерь со стороны русских, но у них не доставало тяжелых мортир, чтобы достичь превосходства в огневой мощи. Их новое хваленое оружие, 68-фунтовая пушка Ланкастера, оказалась ненадежной при стрельбе и неэффективной на длинной дистанции против русских земляных укреплений, которые проглатывали легкие бомбы. «Боюсь, что Ланкастер это провал», докладывал капитан Лашингтон генералу Эри на следующий день. «Наши пушки не высовываются достаточно далеко и мы калечим наши амбразуры больше чем неприятеля… Я донес до всех офицеров необходимость в медленной и точной стрельбе… но дистанция слишком велика… и мы можем точно так же стрелять по пудингу, как и по этим земляным укреплениям»{317}.
Неудача первого дня бомбардировки была тяжелым прозрением для союзников. «Казалось, что город состоит из негорючих материалов», писала Фанни Дьюберли, которая прибыла в Крым военным туристом вместе со своим мужем, Генри Дьюберли, казначеем 8-го гусарского полка. «Хотя он и загорался немного дважды вчера, пожары были почти сразу потушены»{318}.
На русской стороне первый день уничтожил наваждение, установившееся после союзной победы на Альме. Внезапно враг больше не был непобедимым, и более того, у русских появилась новая надежда и уверенность. «Мы все считали, что наши батареи нас не спасут», писал житель Севастополя в письме на следующий день. «Но представь себе наше удивление, когда сегодня мы обнаруживаем наши батареи целыми, а все пушки на месте!.. Господь благословил Россию и вознаградил нас за все обиды, что мы потерпели за нашу веру!»{319}.
Пережив первый день бомбардировки русские теперь решили прорвать осаду наступлением на Балаклаву, чтобы отрезать британцев от их базы снабжения. После Альмы Меншиков двинулся на Бахчисарай. Теперь, с переменой в стратегии, он собрал свои войска в долине реки Черная к востоку от Севастополя, где к ним присоединились первые подкрепления прибывшие с Дунайского фронта, 12-я пехотная дивизия под командованием генерал-лейтенанта Павла Липранди. Вечером 24 октября, полевая армия в 60 000 человек при 34 эскадронах кавалерии и 78 пушках стала лагерем в районе деревни Чоргун на Федюхиных высотах для наступления на британские позиции у Балаклавы следующим утром.
Цель была выбрана хорошо. Британцы сами осознавали, что их линии слишком растянуты и им нечем было прикрыть их базу от быстрой атаки большими силами. Британцы построили шесть небольших редутов на гребне Семякиных высот вдоль Воронцовской дороги, разделяющей северную половину Балаклавской долины между Федюхиными высотами[58] и дорогой от южной половины дороги и собственно портом — и поставили в каждом из четырех завершенных редутов турецкую гвардию (состоящую преимущественно из новых рекрутов) с двумя или тремя 12-фунтовыми пушками на каждой позиции. Позади редутов, в южной части долины, британцы разместили 93-ю Хайлендскую пехотную бригаду, под командованием сэра Колина Кемпбелла, которому была поручена защита порта, на его фланге размещалась кавалерийская дивизия лорда Лукана, а на высотах над ущельем, выходящим к порту стояло 1000 королевских морских пехотинцев усиленных полевой артиллерией. Вечером
