что толку? Это бесполезно.
— Исключат папу из списков кулаков.
В ответ на эти слова муж засмеялся, но, спохватившись, мягко сказал:
— Дорогая, милая ты моя, какая же ты у меня наивная!
У меня вот-вот слезы готовы были брызнуть из глаз. Я опустила голову, чтобы он не заметил, что я готова расплакаться.
Он нервно ходил взад и вперед по комнате, от окна до двери и обратно, по большому ковру, лежавшему у нас в столовой и прикрытому сверху полосатым холстом, чтобы ковер не пылился.
— Никуда они его не заберут! — Эти слова муж проговорил резким голосом, словно чем-то тяжелым ударил.
— А ты откуда знаешь? Ты же ни с кем не разговаривал!
— Не заберут!
— Ведь он же инвалид войны.
— Это сейчас не имеет никакого значения, это скорее повредит, чем поможет.
— Отец потерял ногу в Испании, под Добердо.
— И не под Добердо, а в Монте-Граппе. Сколько раз говорилось, должна бы знать.
— Все равно где — у него одна нога. Он инвалид войны.
— В список кулаков он попал из-за земельного участка.
— Но ведь из-за того, что он потерял ногу в Испании, он и получил земельный участок. И из-за газа, который немецкие фашисты пустили на итальянцев. Ветер неожиданно подул не в ту сторону. И вот… Почти все его товарищи в окопах тогда погибли.
— От кого он получил землю? Скажи, от кого?! — закричал муж. Таким я его еще никогда не видела. Меня охватил страх.
— Землю он получил от хортистов! — продолжал он кричать, — Вот от кого!
— Здесь отец ни при чем. Ему полагалась земля: он остался без ноги, с обожженными газами легкими. Чем он мог еще заняться?
— Обо всем этом в области не знают.
— Вот ты им и расскажешь, чтобы они знали.
— Это их не заинтересует.
— Заинтересует, затем они на своих постах и сидят. Тогда я была молода и красива и знала об этом.
Я встала с дивана, где сидела на краешке, подошла к мужу и посмотрела ему прямо в глаза, но так посмотрела, что он моментально побледнел, а нижняя губа задрожала мелкой дрожью.
— Я хочу ясности и честности! — крикнула я ему в лицо. — Ничего другого я не требую! Только ясности и честности!
Муж даже потерял на какое-то время дар речи. Он долго смотрел на меня своими темными, как у цыгана, глазами, затем медленно поднял руку, чтобы взять мою руку в свою. Я сделала шаг назад, так как знала, что, если он положит свою теплую мягкую ладонь на мою руку, тогда я не выдержу.
Он начал объяснять мне:
— Ты, разумеется, абсолютно права. Да, ты права… — Он мучительно долго подыскивал слова. — То, что ты сказала, все правда. Но…
— Меня не интересуют никакие «но»!
— Но ведь ты знаешь, как бывает на практике, не так ли? Как бывает в нашей повседневной жизни?
— Меня это не интересует.
— Ты же прекрасно знаешь, убедилась в этом не раз: как бы человек ни был прав теоретически, однако бывают обстоятельства, бывает беспощадная, упрямая логика жизни.
Я не дала ему договорить, подошла совсем близко, Чтобы он мог дотронуться до меня, мог обнять, но только после того, как ответит мне.
— Скажи мне прямо, что ты хочешь предпринять?
Он смутился.
— Только… — начал он, испуганно глядя на меня, — только не требуй от меня какой-нибудь глупости, хорошо?
— Я отца в беде не оставлю. Понял? Не оставлю!
— Кто хочет, чтобы ты его оставляла? Я?! — Он приложил дрожащие ладони к вискам. — Неужели ты можешь подумать обо мне плохо? Неужели ты не веришь мне? Уже не веришь?
Теперь я пришла в замешательство. Я сразу даже не нашлась, что ответить ему. Я отодвинулась от мужа, прошлась безо всякой цели по комнате, зачем-то открыла дверцы шкафа. Так прошло несколько минут, и все это время муж смотрел на меня, как верующий смотрит на мадонну. Наконец я села на краешек дивана, посидела немного, а потом сказала ему:
— На кого мне еще полагаться, как не на тебя? Кому верить?
Он тотчас же понял, что ситуация несколько изменилась, начал мне что-то объяснять, и с таким жаром, будто хотел прежде всего убедить самого себя.
— Ты знаешь, что я считаю твоего отца славным, честным человеком. Об этом я сегодня сказал в налоговом отделе. Уж не считаешь ли ты меня неблагодарным? Я не забыл, что не кто-нибудь, а именно твой отец принял меня в свой дом, когда я дезертировал из хортистской армии. Я этого не забыл. Я прекрасно понимаю: если бы не он, то меня бы сейчас и в живых-то не было.
— Замолчи!
— Висел бы на дереве…
— Нет! Нет!
— А на груди у меня болталась бы табличка: «Изменник родины».
Я посмотрела на него с мольбой.
Он подошел, сел рядом и обнял меня. Я прижалась к нему, не мешая целовать мое лицо и шею. Были так приятны внезапно наступившая тишина и мир.
— Как хорошо, что ты есть, — шепнула я ему. — Как хорошо верить тебе.
Я действительно была тогда очень доверчивой и глупой. Теперь я это знаю. Хотя кто знает? Может, он тогда действительно хотел мне добра и откровенно говорил то, что думал.
— Сейчас такая неразбериха. Всеми интересуются: кто такой, откуда, — сказал он мне. — Так что никакие разговоры не только не помогут, а даже помешают. Или, может, ты хочешь, чтобы меня сняли с работы?
— Нет, конечно нет! — испугалась я. — Они этого с тобой не сделают!
— А почему? Не будь ребенком. Ты так говоришь, будто не знаешь, что могут сказать в таком случае: ему, мол, враждебно настроенные родственники дороже интересов партии. Ты этого хочешь?
— Боже мой, как ты можешь такое спрашивать!
— Ну вот видишь! — Он встал и снова заходил по комнате. — Надо быть умнее. Иначе мы только усугубим положение и не только не облегчим положения твоего отца, но сделаем ему еще хуже.
Я явно сдавала свои позиции. Мне хотелось верить всему, что он мне говорил.
— Я ничего не знаю, — пролепетала я. — Я только хотела, чтобы все было по-честному.
— Дорогая ты моя, золотая!
Муж присел передо мной, положил подбородок мне на колени и уставился на меня своими большими доверчивыми, как у верной собаки, глазами. Он начал гладить мне ноги. Постепенно его руки поползли вверх, но этого я ему не разрешила. Меня почему-то мутило.
Он убрал руки и пощекотал меня по шее. Я засмеялась.
— Ой! — Я окунула лицо в его шелковистые черные волосы. — А я уже думала, что ты меня больше
