контекста…
– Рамон, друг мой, – укоризненно сказал Ламберт.
– Но я и без того половину слов проговариваю в уме! – с обидой воскликнул Мадригаль. – На чем мы… Не стану углубляться в предысторию, она общеизвестна, лишь сжато – очень сжато, Александр! – напомню технические аспекты проблемы. Итак, «длинное сообщение»… Должен ли я разъяснить высокому собранию смысл этого термина?
– Нет! – раздались голоса. – Да!..
– Условно говоря, «длинным сообщением» в математической интеллектронике принято считать всякий информационный пакет, который не может быть целиком размещен в одном хранилище данных из числа доступных в момент его поступления. Достаточным условием присвоения пакету статуса «длинного сообщения» является наличие нескольких однородных или сопоставимых по характеристикам хранилищ. Необходимым же условием, соответственно, является состоятельность их суммарного объема и пропускной способности канала информационного обмена для полного, неискаженного и корректно завершенного приема упомянутого пакета. Как вы понимаете, этот термин имеет смысл лишь при наличии собственно сообщения, канала связи и набора хранилищ данных. Если объем отправляемого сообщения превышает предполагаемые для его размещения ресурсы по ту сторону канала связи, избыточной информации грозит утрата. Если источник данных располагает средствами оценки суммарного объема хранилищ, он должен прервать передачу сообщения либо не начинать вовсе, и транзакция будет считаться незавершенной. Для подобной ситуации мы оперируем термином «неприемлемое сообщение». Неприемлемое не в смысле «непозволительное, оскорбительное», а в буквальном, этимологическом. Очевидно, что три клочка бумаги даже при самом экономном использовании окажутся недостаточны для записи «Войны и мира», что в этом случае дает нам все основания говорить о казусе «неприемлемого сообщения»…
– Рамон, я же просил, – снова произнес Ламберт.
– Я лишь последовал завету Декарта, – развел руками Мадригаль. – Попытался дать определения словам прежде, чем ими жонглировать. Возвращаясь к нашему случаю: с позиции источника данных четыре массива нейронов коры головного мозга оказались удовлетворительным ресурсом для размещения отправляемого информационного пакета. То, что элементная база набора хранилищ была органической, значения, по-видимому, не имело.
– Почему источник данных не использовал для размещения «длинного сообщения» квантовую память когитра?
– Очевидно, не счел ее достаточной. Принято считать, что эффективный объем человеческой памяти эквивалентен одному петабайту. На самом деле это не так, но порядок чисел в целом отражен верно. Память стандартного бортового когитра значительно ниже четырех петабайт, даже с учетом того обстоятельства, что они по понятным причинам были употреблены под размещение «длинного сообщения» не полностью. – Мадригаль возвел очи к куполообразному потолку и ненадолго замолчал. – Занятно, черт побери… Возможно, первая, неудачная, транзакция была именно такова. Что и привело к полному выходу бортового когитра «гиппогрифа» из строя. Проверить эту гипотезу мы, к сожалению, не можем: корабль был разрушен вместе с интеллектронными схемами… Но экипаж был спасен, уцелело и «длинное сообщение». В течение двадцати двух лет оно хранилось в ментальных пространствах четырех человек, распределенное на четыре неравных и непересекающихся фрагмента. Возможно, для источника «сообщения» ментальное пространство представляется неким непрерывным информационным ресурсом на хорошо защищенных от разрушения материальных носителях, что применительно к человеческому мозгу, увы, нисколько не соответствует действительности. И это весьма прискорбно… Впоследствии была проведена филигранная процедура копирования «длинного сообщения» в интеллектронные емкости на внешнем носителе, условно именуемом Прибором. Здесь мы должны выразить признательность группе инженеров Канадского института экспериментальной антропологии под руководством доктора Сандрин Элуа. – Мадригаль адресовал воздушный поцелуй в пространство. Одновременно за его спиной развернулся большой экран с примитивным рисунком от руки: лента, разрезанная на четыре части разной длины, каждая своего цвета. – После первичной обработки внутренними рутинами Прибора в наше распоряжение поступили три фрагмента из четырех изначально существовавших.
– Что случилось с четвертым? – громко вопросил какой-то бородатый неофит, на чье имя Кратов решил не отвлекаться, поскольку его внимание было приковано к экрану.
– Он был утрачен по объективным причинам субъективного свойства, – сухо сообщил Мадригаль. – Известно, что «длинное сообщение» неплохо защищает собственное содержание при помощи сервисных процедур капсулирующего уровня, хотя иногда защитные механизмы дают сбой либо отсутствуют… но об этом позже. Три фрагмента. Первый, самый большой, чуть меньше половины, условно называемый «фрагментом Е», хранился в памяти астронавта Станислава Ертаулова, и его размеры предположительно обусловлены тем, что весьма продолжительное время Ертаулов находился в экзометрии, то есть вне корпуса космического аппарата, в зоне прямого воздействия источника данных.
– В экзометрии не может находиться ничто живое, – донеслась саркастическая реплика. – Это невозможно в силу самой природы экзометрии как внемерного пространства.
– Экзометрия не внемерное пространство, – немедленно возразили из глубины зала.
– Да, эта точка зрения не соответствует известным фактам, – вмешался Ламберт. – Экзометрия организована несколько сложнее, чем ее математическая модель. Вы, верно, упустили из виду, что и сам источник «длинного сообщения» также находился в экзометрии.
– И всем нам безумно хотелось бы знать его природу, – сказал седой, фантастически красивый негр в оливковой фрачной паре, зеленой шелковой сорочке и шейном платке в горошек. Он был похож на звезду подмостков, по случаю оказавшуюся в кругу публики, но на самом деле являлся Вортигерном Мпумеле, ксеноисториком и вице-президентом Академии.
– Когда мне дадут слово, – заносчивым тоном объявил Руссельбург, – многое станет ясным. – Он неожиданно хихикнул. – Или нет!
– Я могу продолжать? – язвительно осведомился Мадригаль. – Благодарю. Второй по величине «фрагмент К» принадлежал присутствующему здесь доктору Кратову, в ту пору молодому, полному сил и жизненных планов астронавту. По воле случая именно он манифестировал парадоксальные защитные свойства, обсуждение которых, к сожалению, не входит в сферу моей компетенции. «Фрагмент К» не только эффективно обеспечивал сохранность свою и материального носителя, каковой в силу личностных особенностей был склонен участвовать в чрезвычайно рискованных предприятиях. Есть основания полагать, что он неявно склонял астронавта, а позднее доктора Кратова к поискам и объединению недостающих фрагментов в единое целое.
«Черта с два, – подумал Кратов. – Да, я неплохо проводил время в Галактике. Но к поискам меня подтолкнули тектоны. И я до сих пор не понимаю, чем привлек их внимание. Нарушенный баланс между созидательной экспансией Галактического Братства и Хаосом, моя особая роль – все это приятно щекотало нервы, льстило… и отвлекало. Тектон Горный Гребень так и сказал: „Ты отмечен, брат“. Где уж тут было задуматься, как именно разглядели они мою черную метку?! Были шансы спросить впрямую, и я их упустил. Когда-то еще представится случай…»
Внимая непрерывному журчанию речей доктора Мадригаля, он все же вынужден был признать и его правоту: «длинное сообщение» действительно вело его к цели, а на последних милях буквально тащило за собой, маскируя свою неотвратимую
