Неизвестно, когда прекратилась пурга, но они вдруг оказались на самой обыкновенной городской улице. Даже то, что мороз стоял все-таки не обыкновенный, а очень сильный, не отменяло того неожиданного восторга, который охватил их обоих.
– Герман! – воскликнула Соня. – Смотри, как красиво! Как на елке.
Городок в самом деле выглядел уже не просто как игрушка, а вот именно как елочная игрушка – разноцветный, маленький, весь засыпанный белым, без единого пятнышка грязи, снегом и залитый сказочным светом.
– Ты что, в первый раз это видишь? – улыбнулся Герман.
– А когда же я могла это увидеть? Все время пурга была. Я же только сутки как прилетела.
– А как ты, кстати, сюда прилетела? – с детским любопытством спросил Герман. – То есть каким образом?
– Так. Совпадение, – ответила Соня.
«Или чудо», – подумала она.
– Может быть, – пожал плечами он. – Но пока ты не появилась, ни одного такого совпадения в моей жизни не было. И быть не могло.
При этих словах по его лицу пробежала тень. Соня заметила ее даже в неярком свете уличных фонарей.
– Ты опять? – сердито спросила она.
– Что – опять?
Он сделал вид, что не понял, о чем она спрашивает.
– Опять ищешь в себе какого-то ущерба?
– Его и искать не нужно, – помолчав, сказал он. – Все время после знакомства с тобой я вел себя вот именно ущербно – отличное слово. Помнишь, как ты сразу слова вспомнила – дать волю слезам? Я боялся своих чувств, не давал им волю. Но, Соня!.. – Он произнес ее имя так, что задохнулся морозным воздухом. – Что же я должен был делать? Я ведь трезво себя оцениваю и понимаю, как выгляжу в чужих глазах. В твоих, в частности.
– В чужих – в моих? – усмехнулась Соня.
– Не придирайся к словам, – поморщился Герман.
– А ты их выбирай правильно, – не осталась в долгу она.
– Я понимаю, что в глазах любой женщины мужчина, который в сорок с лишним лет живет один, выглядит... Ну, если говорить осторожно, то он выглядит подозрительно. А если говорить честно – круглым идиотом. Ущерб!.. Да не ущерб, а убожество в таких мужчинах видят. И правильно.
– А если я в тебе не вижу убожества, значит, я вижу неправильно? – сердито спросила Соня.
Все-таки она влюбилась в него по уши! Это было для нее теперь особенно очевидно. По тому хотя бы, что и сердилась она на него тоже по уши.
– Я не могу в это верить. Извини – не могу, – твердо сказал он.
– А ты поверь.
Соня остановилась посреди улицы и, снизу заглянув Герману в глаза, быстро поцеловала его в уголок крепко сжатых губ. Что толку на него сердиться? Раз влюбилась, так ведь все равно никуда не денешься, сердись, не сердись.
– Поверь, – повторила она. – Я тебя очень чувствую, Герман. Даже ум твой не то что понимаю, а вот именно чувствую.
Он вставил руку в не по росту длинный рукав Сониной шубы и коротко сжал там, внутри рукава, ее руку. В этом порывистом жесте была благодарность.
– Ведь ты просто... не понимал, зачем тебе жениться? – спросила Соня. – Ведь так?
– Так... – недоуменно протянул он. – А как ты догадалась?
– Говорю же, чувствую я тебя, – засмеялась Соня. – А ты мне не веришь. Я тоже не понимала, зачем выходить замуж, – уже серьезно, без смеха сказала она. – У меня ведь ум холодный, может, даже слишком, и...
– Не слишком, – улыбнулся он.
– В общем, я размышляла и не понимала, зачем это надо. Чтобы была поддержка и опора? Глупости. У большинства женщин мужья не поддержка и опора, а обуза и помеха. Чтобы жить с ним долго и счастливо и умереть в один день? Никакой гарантии, что он захочет с тобой умирать – скорее с молоденькой девочкой новую жизнь начинать. Детей родить? Если это чистая физиология, то не обязательно замуж выходить, а если вопрос материального обеспечения, то проще самой заработать – по крайней мере, ни от кого не зависишь и знаешь, сколько денег в твоем распоряжении. – Никогда еще Соня не говорила так длинно и рационально! Но она в самом деле думала обо всем этом, и ей необходимо было свои мысли высказать. – С мужем в дальние края уехать, из обыденности вырваться? – продолжала она. – Реши, решись – и уедешь, и прекрасно себе вырвешься одна. Еще говорят, общественный статус повышается. Так его без всякого замужества до того можно повысить, что ни одна мужняя жена не дотянется. Я все это не очень ясно понимала, пока мне Москва зрение на резкость не навела. Она же любую пошлость как-то... отбрасывает. По сути отбрасывает – ей пошлость не нужна. В общем, на любой резон, почему надо выходить замуж, всегда найдется вариант получше, чем замужество, вот в чем дело. На любой! Но...
– Но есть не резоны, а другое, – закончил Герман. – Так, Соня?
– Да.
Они молчали и думали о том единственном «другом», которое не противоречит резонам, а просто от них не зависит, потому что существует вне их пошлого круга.
– Я хочу с тобой быть каждый день, – наконец проговорила Соня. – Не потому, что одна не проживу. А потому что я...
– Я тебя люблю, – сказал Герман.
Сердце у Сони вздрогнуло и остановилось. Можно было чувствовать, можно было знать, что это так, но, прозвучав, его слова все в ней перевернули.
– Соня, милая, я тебя так люблю, что всей моей жизни как будто и не было! – горячо повторил он. – Я не понимаю, как жил, зачем жил. Но что не женился, это я все-таки правильно поступил, – улыбнулся Герман. – Теперь, по крайней мере, могу сделать тебе предложение. А ты подумаешь, все своим холодным умом взвесишь и, возможно...
– Не дразнись! – рассмеялась Соня. – Что поделать, я не спонтанная. Не то что ты.
– Я спонтанный? – удивился он. – Вот уж чего за собой не замечал!
– А кто схватил женщину за руку и сбежал прямо с работы? Ты же на работе был, – напомнила она.
– Да.
Ответ почему-то прозвучал смущенно. Соня сразу это расслышала.
– Я тебя обидела? – встревоженно спросила она.
– Нет. И правда, ведь сбежал. Но не ради лихости, Соня! Честное слово. Просто... Я, как только сюда прилетел, сразу понял, какое идиотское действие произвел. Что-то твоя Москва эту пошлость мне не отфильтровала, – хмыкнул он. – На край света от несчастной любви... И к тому же в самоуничижении: а вот стану работать обыкновенным синхронистом, на ухо шептать богатым иностранцам, а вот пусть все летит в тартарары!.. А здесь люди совсем по-другому живут, мотивы у них для жизни простые. И мне, знаешь, так стыдно за себя стало, просто хоть в петлю от стыда.
– Да тебе просто хотелось куда-нибудь в путешествие, – успокаивающе сказала Соня. – На какой-нибудь таинственный остров.
– Чукотка не остров, а полуостров, так что аналогия сомнительная, – усмехнулся Герман. – И охота к перемене мест как альтернатива обыденной жизни – это в юности должно оставаться. А в более позднем возрасте это как раз пошлость и есть. Так что, раз уж ты так много значения придаешь в этом смысле Москве, то я, как коренной москвич, должен был бы этой пошлости избежать. Соня, Соня... – Его голос дрогнул, вдруг переменился совершенно. – Соня Гамаюнова... Это ты мне голову на место поставила, а не Москва.
