Читаем без скачивания Красная Армия - Ральф Питерс

Офицеры постепенно собирались, усталые и озабоченные. Тем не менее, их неуклюжая энергичность, происходящая больше от нервного напряжения, обнадеживала готовностью и даже стремлением наконец-то вступить в бой. Антон не удивился бы, если бы кто-то из них также был болен. У него был некоторый опыт, полученный на учениях, относительно вспышек диареи или даже дизентерии или гепатита. Но он почему-то предполагал, что эти проблемы были в мирное время, возможно, серьезность войны заставила их отступить. Теперь же он не знал, болел ли он один, или же кто-то из его подчиненных тоже был ослаблен болезнью.

Антон всегда был до брезгливости чистоплотен, с вычищенными ногтями и в хорошо подогнанной форме. Теперь же он передвигался по комнате, полной офицеров и ему казалось, что от него несет собственными отходами жизнедеятельности, и это все больше и больше подрывает его влияние.

Его подчиненные хотели вернуться в свои подразделения, чтобы готовиться к бою. Они ощущали себя обманутыми, оставаясь в тылу в бессильном ожидании, в то время как их товарищи гибли, а война мчалась мимо них. Они были, в основном, лучшими людьми, которых могла выставить советская армия. Была некоторая нервозность относительно американцев, этого великого, почти мистического врага, расположившегося позади всех остальных. Но была готовность, почти что желание получить право покончить с этим последним противником. Наиболее всех беспокоило требование соблюдать радиомолчание вплоть до контакта с противником. Просто физически ощущалось, что здесь, в сердце врага, за Везером, только скорость могла обеспечить им относительную безопасность. Были жалобы на то, что многие единицы техники отбивались от колонн и терялись, следуя не теми маршрутами.

Антон возразил. Он подтвердил приказ, переданный ему командиром корпуса о запрещении пользоваться радиосвязью до контакта со свежими силами противника, численностью минимум до батальона. Антон знал, что некоторые его подчиненные уже нарушили приказ в беспорядочных мелких столкновениях, но игнорировал эти нарушения. Он понимал, как легко координировать действия по радио. Но все еще хотел принять все возможные меры для того, чтобы скрыть бригаду. Скрыть, сказал он сам себе, какой бы безнадежной не была эта попытка. Укрыть от страшной разрушительной магии новой эпохи.

Когда спешный инструктаж подошел к концу и офицеры последовали в свои подразделения в темноте, Антон двинулся на поиски туалета, освещая себе путь карманным фонариком. У него за спиной офицеры штаба спешно собирали развешанные на стенах карты, готовясь двигаться вперед и поддерживать управление бригадой на марше. Антон шел медленно и осторожно, ощущая слабость. Даже в слабом луче фонаря он видел, что дом был роскошно обставлен. Очень богато, даже по привычным ему, сыну высокопоставленного генерала меркам. Это был дом, который он хотел бы для Зины. С мебелью из качественного темного полированного дерева с латунью. Шелковистая поверхность восточных ковров ощущалась даже сквозь подошвы ботинок. В одной из комнат стоял рояль, и в другое время он бы не удержался оттого, чтобы прикоснутся к клавишам. Но довлевшая ситуация и продолжающиеся спазмы кишечника заставляли его спешить.

Присев в одиночестве в темноте, Антон снова подумал об отце. Старик сделал это. Он разбил их всех. Антон испытывал за него радость, но не гордость. Он не мог испытывать ни капли гордости за эти достижения, потому что тщательно подготовленный триумф отца соседствовал с его собственной пожизненной неадекватностью. Он вспомнил, как когда-то, когда он был еще ребенком, отец с гордостью взял его на парад, чтобы он тоже насладился зрелищем того, как их армия и народ демонстрировали свои успехи, временно забывая о трудностях. Антон вспомнил, как он затрепетал от музыки, которая затмевала его воображение и была гораздо реальнее, чем любая техника. Отец поднял его на руках, чтобы он смог увидеть танки, тяжелую артиллерию и гладкие корпуса новых ракет, утверждавших могущество и величие страны. Но Антона только напугали зловонные, рычащие стальные чудовища. Он с опаской смотрел на них, желая, чтобы они ушли, и снова вернулась прекрасная музыка.

Пилот вертолета генерала Малинского был рядом с ним с тяжелых времен в Афганистане. Майор и пилот первого класса, он взял в привычку обращать внимание Малинского на примечательные особенности, видимые на маршруте их полета. Его молодые глаза были гораздо острее, чем у Малинского, кроме того, у него была сноровка замечать детали, на которые другие люди в каменистых горных пустошах Афганистана не обратили бы внимания.

Но сейчас детали были заметны даже для усталых глаз Малинского. Вертолет летел через ночь в настоящем коридоре из горящих городов и деревень, словно огромными навигационными огнями указывавших им путь.

— Справа появляется Ганновер, — сказал пилот. — Большое скопление огней на один час.

Малинский посмотрел на демоническое пятно света.

— По левому борту вы можете наблюдать, как прожаривается Хильдесхайм, товарищ генерал армии.

Пилот был страшно доволен происходящим. Казалось, он не видел там не реальных людей, ни какого бы то ни было страдания.

Что же, подумал Малинский, наверное, так даже лучше. Если бы каждый солдат или даже офицер осознавал все те страдания, которые были последствиями его действий, было бы невозможно вести войну. Нет, уж лучше эта глупая радость, это наивное благоговение перед разрушением вражеской земли.

Мимо правого борта вертолета проплывал Ганновер, и Малинскому представилась возможность посмотреть на дело рук своих. Смазанное пятно начало складываться в четкую картину. Теперь он видел, что в городе пылало несколько очагов пожара. Не весь город горел, и Малинский искренне сожалел, что он горел вообще. Но никто не мог воевать настолько аккуратно. Немцы и остатки британских войск заняли в городе оборону, притягивая к себе советские части, словно железные опилки магнитом. Малинский приказал Старухину не затягивать кольцо окружения слишком плотно. У фронта не было ни времени, ни сил, чтобы ввязываться в серьезные уличные бои, кроме того, город был более ценен в качестве «заложника». Но командир одной из дивизий Старухина допустил втягивание своих сил в бои на городской окраине. И бои за Ганновер начались, зажив собственной жизнью вопреки воле обеих сторон. Советская авиация нанесла удар по позициям противника в городе. Загрохотали тяжелые орудия. Малинский, удерживаемый ремнем безопасности, подвинулся в кресле. Было трудно уничтожить город, особенно современный. Без сомнения, когда дым рассеется, окажется, что ущерб не так уж и велик. Но Малинский знал, что официально город не был эвакуирован, и подумал о том, что оставшиеся в нем жители и солдаты оказались блокированы в сущем аду.

Однако, это зрелище не трогало его как военного. Малинский осознавал, что было бы наивно полагать, что война, сочетающая в себе новейшие технологии разрушения и неизменную человеческую сущность, могла стать чем-то приятным. И, в конце концов, для многих немцев было лучше умереть, чем подчиниться русским. И разве не сами немцы начали все это почти сто лет назад? Малинский давно думал, что историки будущего, изучая давно прошедший двадцатый век, будут только поражаться, как тогдашние люди не видели этой роковой преемственности. В некотором роде, это был век германской проблемы, с двумя мировыми войнами, неуклонно ведшими мир к этой. На самом деле, это была одна долгая, новая Столетняя война, и Германия неизменно находилась в ее центре.

Под иллюминатором вертолета яркие линии и похожие на звезды вспышки озаряли места, где все еще продолжались остаточные бои. Разбившиеся машины слабыми огнями отмечали шоссе. Малинский получил доклад о боях на шоссе, рядом с колоннами беженцев, и о зверствах, творимых отдельными предоставленными самим себе подразделениями. Хотя даже мысль о ненужном убийстве мирных жителей возмущала Малинского как дело, недостойное солдата, он, тем не менее, понимал, что такие трагедии будут неизбежны. Он отдал строгий приказ, гласящий, что командиры частей и подразделений понесут личную ответственность за допущенные нарушения дисциплины их подчиненными, и будут привлечены к уголовной ответственности за военные преступления. Но понимал и то, что эффективность этой меры будет относительной. В сущности, он радовался, что волна преступлений не вышла за рамки отдельных случаев. Война, которая вызвала в одних людях героизм и готовность к самопожертвованию, других превращала в зверей. Она была великим катализатором страшных процессов, скрытых в человечестве.

Малинский абстрагировался от творящихся разрушений. Опустошенный усталостью, он вслушивался в рокот лопастей вертолета, ощущая, как дрожит его сидение. Он отказался изменять свои методы командования, свою привычку отправляться на фронт, чтобы посетить важнейшие его участки. Несмотря на гибель Трименко. Он даже удивлялся, почему гибель командарма так потрясла их всех. Потери в вертолетах были неизбежны, в том числе и от дружественного огня. Малинский подумал о нервном мальчишке с трубой ПЗРК на плече, судорожно всматривающемся в небо, или о таком же юнце, для которого исчезло все, кроме отметок на экране радара. Ракеты и снаряды не могли отличать своих от чужих. Или искать менее значимых людей. Генералы могли погибнуть точно так же, как и рядовые. Эта мысль неожиданно странным образом успокоила Малинского.